Настроения - Луиза Мэй Олкотт

Тот, однако, в счастье своем оказался не менее деспотичен, чем в прошлом своем самоотречении, и завладел телом и разумом Сильвии до того полно, да к тому же настолько ею желанно, что у нее далеко не сразу хватило сил на сопротивление.

– Не возражай, пожалуйста, ничего. Тебе нужно сперва узнать о причине моего непростительно долгого исчезновения. Вот скину сперва эту ношу, а потом, если хочешь, готов тебя слушать хоть до утра. Позволь же оставить тебя в объятиях. Я заслужил это годом усилий.

Время разлуки не принесло Сильвии избавления от прежнего чувства. Наоборот, оно охватило ее с удвоенной остротой. И, награждая Уорика за год усилий, а себе даря еще несколько мгновений блаженства перед неизбежным, она не покинула его объятий.

Скоро, ох, как же скоро придется ей вывести его из неведения, а потом утешать и надеяться, что муж не сочтет предательством ее сострадание. Оно ведь не менее глубоко, чем испытал бы он сам, узнай об их с Уориком тайне.

Выпустив Сильвию из объятий, Уорик усадил ее на скамью, откуда она вскочила при его появлении, снял с нее шляпу, повернул лицом к себе и принялся любоваться им так упоенно, что необходимость положить этому конец ей захотелось отложить навечно. И еще хотелось самой без конца любоваться его лицом, прекрасным как никогда. Такими, очищенными от всего случайного и доведенными до идеала, лица любимых являются нам обычно лишь во снах. Сильвия, завороженно глядя на Уорика, внимала его быстрой речи. Он кратко рассказал об обещании, данном Оттиле, а затем стал говорить медленнее и словоохотливее, так как уже коснулся другой, необычайно важной для себя темы, на которой ему хотелось задержаться подольше, как задерживаются перед дверью, с упоением предвкушая миг долгожданного свидания.

– Какое же мне доставила наслаждение ночь, когда мы гуляли с тобой у реки и ты была такой своенравной и обаятельной. Но той же ночью я начал подозревать, что Джеффри любит тебя, Сильвия. Тогда это меня скорее обрадовало. А месяц спустя, убедившись, что не ошибся, я нашел в создавшейся ситуации величайшее для себя испытание, ибо сам уже полюбил тебя. Ты дерзко прокралась мне в сердце и завладела им, когда мне, изгнавшему из него предыдущую гостью, казалось, что отныне оно прочно заперто. Чувство, которое едва не погубило меня, я считал убитым, и до чего же я, Сильвия, оказался слеп. Ложно принятое за любовь лишь поспособствовало моей готовности к любви истинной. Я никогда не относился к тебе как к ребенку. Мне сразу стала видна душа потрясающей женщины, заключенная в юном теле. Привлеченный таким забавным сочетанием, я начал пристально наблюдать за тобой, как наблюдают, разгадывая непростую загадку, и сам не заметил, как оказался во власти твоей красоты, прямоты и смелости. Мне стало дорого в тебе все, вплоть до капризов. Даже твои недостатки вызвали у меня сочувственное любопытство, потому что исток их был в гордости, воле и пылкой искренности – старых моих товарищах, и мне нравилось, как по-разному они у тебя проявляются.

Сначала ты была для меня диковинным экспонатом, потом развлечением, потом превратилась в необходимость из тех, что требуются не время от времени, а постоянно. Ты принесла в мою жизнь остроту и вкус. Не имело значения, говорила ты или молчала, была веселой или кислой, дружелюбной или холодной, все равно встречи с тобой наполняли меня таким счастьем, которого мне ничто иное даже близко дать не могло. Привязанность эта настолько не походила на все мои прежние ощущения, что я поначалу впал в озадаченность, но продлилась она недолго. Вскоре мне стало понятно новое чувство, радостное и благотворное. Невинное наше с тобой общение изгоняло прочь из меня все буйство и прочие неприглядные качества, уступая место благородству и доброте. И… я жаждал тебя. Нет, не прикосновения твоих рук или губ, не ласковых взглядов и нежного голоса, а того более важного, невидимого, невыразимого, что воспаряет над сердцем, душой и разумом. Это нечто сильнее прочего притягивало меня к тебе влечением высшим, непобедимо сильным и искренним. О моя Сильвия, это была любовь, и, когда она коснулась меня, я принял ее в свои объятия без расчета, ответишь ли ты на мое чувство своим. Более того, я считал, что, скрыв ее, укреплю в себе мужество. Не отворачивайся же от меня, не прячь лицо, прильни ко мне, как однажды прильнула прежде.

Она положила голову ему на плечо, по-прежнему не сомневаясь, что уж Мур-то, который всегда способен разглядеть суть вещей за их внешностью, не осудит ее, а поймет; что подарить столь сильной любви перед гибелью миг счастья – правильно; и продолжала себя вести с Уориком так, словно он лежал на смертном одре.

– В тот сентябрьский вечер я, оказавшись один и как следует все обдумав, решил, что должен уехать. И ради Джеффри, и ради тебя. Он подходил тебе во всех отношениях больше меня. Нежный, ласковый, чуткий, вполне готовый к женитьбе. Куда мне, скитальцу, полному разных рискованных планов и загрубевшему в путешествиях, соединить свою жизнь с таким нежным маленьким существом, как ты. Я думал, что, узнай Мур о моей любви, это лишь омрачит любовь его собственную, и лучше просто уйти, не мешая счастью, которого он, бесспорно, заслуживал. Но ты пришла ко мне, словно желание, принесенное ветром, и с такой любовью меня коснулась. Я дрогнул, готовый не упустить мгновение и признаться тебе в любви, невзирая на срок, обещанный мной Оттиле исключительно по самонадеянной глупости. Но ты сказала, что слово нужно держать, после чего мне только это и оставалось.

Когда я сидел потом перед тобой, полный страданий, которых ты не могла угадать, то, вероятно, казался тебе холодным и мрачным. А во мне бушевала буря. Я боролся с собственным непокорным «я». Видимо, мне далеко до подлинного великодушия. Пытаясь побороть в себе тягу к тому, что мне и впрямь очень дорого, я слишком часто оказываюсь побежденным. Поднять на тебя глаза впервые не было сил, пока ты сама не устремила свой взгляд к моему с тем задумчивым и простодушным видом, который всегда рождал во мне чувство, будто тела наши исчезли, а души соединились.

Я мог сдержать свой язык, но не сердце. Оно всколыхнулось и ответило тебе прежде разума. Мелькни в твоих глазах хоть крупица осознанного чувства, девичьего стыда, тревоги, я тут же бы попросил тебя стать моей. Но нет. На лице твоем, как в открытой книге, легко читалось: твое невинное сердце охвачено чувством, еще не знающим, что это любовь. Я понял – если позволю себе еще раз с