Настроения - Луиза Мэй Олкотт

тобой встретиться, то на справедливый поступок по отношению к тебе и великодушие к Джеффри сил у меня не достанет. Это был последний момент, когда твое полуразбуженное сердце еще могло безболезненно заснуть снова, если я его больше не потревожу, и оставаться спящим, пока его не разбудит Джеффри, в котором оно обретет куда более доброго хозяина, чем во мне.

– Ты ошибался, Адам. Оно уже было тобой разбужено и так горько плакало по тебе после. Отчего ты не вернулся раньше?

– А как я мог, пока еще длился год моего обещания? Разве не ты мне сказала, что его нужно сдержать? Видит бог, я совершил много ошибок, но самой бессмысленной было это проклятое обещание и моя убежденность, будто бы я должен ему непременно следовать. Имел ли я право обуздывать свою речь, тщась таким образом управлять любовью? Будет ли мне когда-нибудь суждено дойти до осознания истинного своего долга? Следуя своему пути, сумею ли не вмешиваться в дела Господни? Избавь же меня, Сильвия, от власти дьявольской самонадеянности. Стань моей, и да не поступлю я никогда впредь с тобой больше так слепо. Но дай же договорить мне, пока Марк за тобой не вернулся. Я, как ты знаешь, уехал, только лишь песней решившись тебе сказать на прощание то, что хотелось. Следующие девять месяцев мне любая работа была хороша. Только благодаря ей, загружая ум и руки, я сохранял равновесие, здравый рассудок. Благословением для меня, однако, оставалось только одно: моя любовь к тебе, которая, несмотря на то, что я от нее отрекся, не умерла и двигала самыми лучшими моими помыслами. Денно и нощно она горела во мне, а я питал ее своими трудами и молился о ниспослании сил, достаточных, чтобы смягчить мое эгоистичное сердце, и чтобы оно стало достойно величайшего для меня на свете сокровища, которое предстоит свято и тайно нести до конца своих дней.

Так продолжалось до мая, пока далеко на западе я не встретил женщину, хорошо знавшую Джеффри. Она приходилась ему кузиной, недавно с ним виделась и, доверившись мне как его близкому другу, рассказала, что на свое предложение он получил от тебя отказ. Я загорелся надеждой. Воображение мое воспламенили самые безрассудные фантазии. Любовь самонадеянна, и я поверил, что окажусь успешнее Джеффри. Ты ведь еще так молода. Вряд ли кто-то другой мог за столь короткое время захватить твое сердце своими мольбами, раз даже Джеффри потерпел неудачу. Уверенность, что ты поняла меня, любишь и по-прежнему ждешь, утверждалась во мне все отчетливее. Не оставив себе более ни минуты для отчаяния, я с крепнущей день ото дня надеждой, поспешил на Кубу. Габриэль вызвался стать мне сопровождающим. От него я узнал, что Оттила пыталась меня найти и, не отыскав, уехала, ждет моего возвращения и старается изо всех сил стать достойной меня. Все это мне было впору пропустить мимо ушей, пока Габриэль не коснулся новогодней вечеринки и не упомянул твое имя. Тут я принялся задавать ему вопросы и постепенно выяснил: Оттила обругала его за то, что он разболтал тебе о ней. Самым же главным была для меня твоя реакция на его рассказ про меня и Оттилу. Зная тебя, я по множеству мелочей, совершенно прошедших мимо внимания Габриэля, убедился: в тебе по-прежнему живо то чувство, которое если и не совсем любовь, то нечто очень к ней близкое. И меня обуяла жажда тут же начать строительство дома из материалов, добытых у кузины Джеффри по имени Фэйт, и Габриэля. Дома, в котором я до сих пор обитаю на правах гостя, но, смею надеяться, стать хозяином вместе с моей дорогой хозяйкой, милая!

Он склонился скрепить свое восклицание поцелуем, но Сильвия остановила его.

– Подожди, Адам. Подожди. Дорасскажи сперва, пока не стало слишком поздно.

Посчитав это девичьей застенчивостью, Уорик улыбнулся и отреагировал на ее протест с должной чуткостью, ибо застенчивость представлялась ему самым обворожительным из всех прочих капризов Сильвии.

– О скромница, скоро я тебя приручу, и ты станешь в моих объятиях так же доверчива, как птицы, которые садятся мне на руку и клюют крошки с моей ладони. Ты не должна меня бояться, Сильвия, иначе я превращусь в тирана, поскольку готов растоптать все, что мешает решительности, с которой люди должны отстаивать свое место. Глянь, как уверены эти маленькие мхи. Устроясь доверчиво на скалах среди облаков, они ни в чем не сомневаются, и в результате даже камни предоставляют им достаточно пищи. Но, как ни приятно мне здесь находиться и больше не чувствовать себя одиноким бродягой, потороплюсь завершить свой рассказ.

Избавлю тебя от изложения бурных сцен, которые мне устраивала Оттила. Держа в объятиях тебя, прекрасную, как дух Ариэль[15], не хочется вспоминать об этой Клеопатре. Она старалась по мере сил меня удержать, но я не женился бы на ней, пусть мое сердце и оставалось бы по-прежнему свободно. Она из тех необузданных натур, управлять которыми может один лишь Бог. Еще в то время, когда мне казалось, что я люблю ее, она подавляла меня, лишая воли и стремления к истине. А истина мне дороже всего. Попытки мои внушить ей это вызывали с ее стороны лишь мольбы, упреки, угрозы и обвинения. Стремясь поскорее оказаться рядом с тобой, чтобы наши судьбы объединились навеки, я в то же время и с ней хотел расстаться по-доброму, но угодившему в сети из них не выбраться, пока не понес своей кары. Мне, подобно Вечному Страннику, еще предстояло пройти тяжкий путь, в котором пришлось изрядно постичь смирение. Долго же ждал я, пока мой корабль отплывет. В Лаборинто, доме Габриэля, где жила и Оттила, мне оставаться решительно не хотелось, поэтому я перебрался в Гавану. Там свирепствовала лихорадка, но, уверенный в своем крепком здоровье, я не испытывал перед нею страха. Хорошим же стало мне это уроком на будущее. Никогда не рискуй понапрасну телом, сколь ни был бы убежден в его несокрушимости. Гавана меня обрекла на недели страданий.

– О Адам, кто же тебя выхаживал? Где довелось тебе все то время лежать и мучиться?

– С этим как раз я оказался вполне устроен. Сестры из ордена Священного Сердца прекрасно заботились обо мне, и больница была хороша, как дворец, особенно для человека, который не понимает, где он и что с ним. Но, приказав себе жить, я боролся. Смерть глянула мне в лицо и ушла. Есть гаитянская пословица, которая тебя утешит, если я кажусь тебе сейчас изможденным призраком себя прежнего: «Лучше быть худым, но свободным, чем толстым рабом». О,