Настроения - Луиза Мэй Олкотт

Не у каждого подростка лицо засветилось бы при этом столь сильным азартом. Мур в свои тридцать три года сохранил многое от мальчишки, а память о собственном детстве была ему дорога. Его жизнерадостность оказалась заразительна. Сильвия, почти отрешившись от одолевавших ее грустных мыслей, вскочила на ноги и спешно направилась перевоплощаться. Короткое девичье платье, которое уже славно послужило ей для подъемов на горы, снова пришлось очень кстати, а свои длинные волосы она заплела в стиле Морлены Кенуигс[16], повязав бантами-бабочками.

Внизу уже поджидал ее Мур в куртке для садовых работ. Над воротником – черная ленточка. Кудри растрепаны. В руках перочинный ножик. Устроившись перед огнем на ковре в полукруге из яблок и звонко, как настоящий мальчишка, насвистывая, Мур обстругивал чурбачок. Они с Сильвией обменялись веселыми взглядами.

– Ну разве не здорово! – воскликнул он, все глубже входя в свою роль. – Валяй-ка, сядь рядом со мной, и посмотрим, кто дольше продержится.

– О, что сказала бы Прю! И кто признал бы в этом долговязом обормоте элегантного мистера Мура. Скинув костюм и солидность, ты выглядишь от силы на восемнадцать и кажешься мне совершенно очаровательным, – объявила Сильвия, в свою очередь совершенно очаровательная и выглядящая не старше двенадцатилетней.

– Вот тебе деревянная вилка. Поворачивай яблоки, чтобы не пригорели, а я займусь кукурузой. Пусть взрывается, согласно своим свойствам, пусть превратится в снежно-белую метель. Эй, девчонка, у тебя такой вид, будто тебе еще что-то нужно. В чем дело?

– Да, по-моему, мне для симметрии к твоему ножику нужна кукла. С удовольствием покачала бы ее на руках, а потом спела бы колыбельную. Но, полагаю, даже твоего волшебства, мальчишка, не хватит, чтобы она появилась.

– Ровно пять минут, и ты станешь обладательницей потрясающей куклы, даже если в моей холостяцкой обители такого не водилось уже много лет.

С этим таинственным обещанием Мур убежал, спотыкаясь о диванчики и прочую мебель, в точности как мальчишка, когда ему что-нибудь попадается под ноги на бегу. Сильвия, все сильнее увлекаясь, прокалывала скорлупу каштанов и с нетерпением любопытной девчонки, которой сейчас и была, ожидала, с чем к ней возвратится муж. Он не заставил ее долго ждать и возник перед ней, весьма освеженный краткой прогулкой под проливным дождем. Кудри его блестели от капель воды. В руках извивался куль из пледа. Он быстро развернул его, и Сильвии предстала Тилли, на которой была только ночная рубашка.

– Вот тебе мое волшебство. Вполне, на мой взгляд, достойная кукла. Умеет закрывать глаза и по этой причине уже собиралась ложиться спать, но милостью ее мамы уступлена на сегодняшний вечер нам.

Сильвия приняла очаровательную игрушку с восторгом, а сама игрушка ощутила себя вознесенной в детский рай, где вместо скучной кровати ее ожидали свобода, фрукты и множество прочих заманчивых перспектив. Стреляя, лопались зерна кукурузы. Над огнем танцевали на совке каштаны. Вожделением горели раскрасневшиеся лица мучеников. И минута весело летела за минутой. Сильвия пела одну за другой самые жизнерадостные мелодии. Мур аккомпанировал ей виртуозным свистом. Тилли украсила пальцы босых ног ореховыми скорлупками и, танцуя, старалась набрать в подол ночной рубашки побольше «холосеньких цветочков» из гирлянд и букетов. И ни ветер, который свирепо завывал снаружи, ни рыдающие небеса, ни море, свирепо бьющее о берег, никак не омрачали невинной радости трех любящих душ, которые от души веселились возле огня.

– Ну, как теперь настроение? – поинтересовался наконец Мур.

– Замечательное. Спасибо тебе. Полностью чувствовала бы себя маленькой Сильвией, если бы не это.

И она продемонстрировала единственное украшение у себя на руке, так похудевшей с того дня, когда Мур надел его, что сейчас оно едва не соскользнуло с пальца, удержавшись на вовремя согнутой первой фаланге.

– Если и дальше продолжишь худеть, боюсь, заподозрю, что маленькая моя жена несчастлива со своим старым мужем, – тревожно проговорил Джеффри, и вид у него вдруг стал совсем не мальчишеский.

– Она оказалась бы самой неблагодарной женой на свете, будь это действительно так. Я просто всегда худею с приближением зимы, но такая небрежная, что не подобрала еще что-нибудь, чем кольцо удержать.

– Не трудись, а лучше надень вот это. Порадуй меня и позволь монограмме бедной моей сестры Марион означать, что отныне ты еще больше моя – навсегда.

Его торжественная серьезность растрогала Сильвию даже сильнее самого подарка, хотя преподнес он ей самую дорогую свою реликвию. Это был перстень с печаткой. Мур носил его на часовой цепочке, но теперь снял, как бы поручив должность верного стража другого кольца, которым Сильвия владела еще так недолго. Она невольно поежилась, когда он не без усилий надел ей перстень на палец. Прикосновение было скорее жестким, чем нежным, да и на лице Мура появилось несвойственное ему выражение властности, явно шедшее мимо разума из тайных глубин подсознания. Сильвия перевела взгляд на темный овальный камень, посередине которого была выгравирована буква «М», приобретшая для нее двойное значение. С памятью о Марион муж окончательно вручал свою судьбу Сильвии, одновременно яснее слов утвердив свое абсолютное на Сильвию право. Она продолжила молчать, но что-то при взгляде на маленькую руку жены стерло с лица Джеффри властность, и он полувиновато-полушутя сказал:

– Прости, если тебе было больно, но ты же знаешь: я не оставлю своих стараний, пока не стану достоин твоей идеальной любви, которая даст мне почувствовать, что моя жена и впрямь совершенно моя.

– Но я еще так молода. Дай мне окончательно повзрослеть, тогда и девичья моя любовь, как ты ее называешь, станет по-женски зрелой. Я стараюсь по мере сил, но не торопи время. Оно придет.

В глазах у нее отчего-то блеснули слезы, губы дрогнули, но мгновение спустя она улыбнулась и весело проговорила:

– Как же мне не худеть и не становиться иногда хмурой, если на моих плечах столько забот по хозяйству, а муж своей деспотичной требовательностью изматывает мне нервы. Ясное дело, что я выгляжу как самая несчастная из жен.

Сказано это было со столь же сияющим и по-детски задорным видом, какой не оставлял ее, когда она подбрасывала в дуршлаге над огнем орехи, поглядывая через плечо на мужа, разрумянившаяся от жара и совершенно счастливая.

– Оставайся же к моему удовольствию в таком настроении каждый день. Мне нужна не ручная Гризельда, а девочка, которая сказала однажды, что всегда со мной счастлива. Дай же и мне счастье всегда видеть это. Быть убежденным, что, завоевав свою Лию[17], трудом и терпением разбужу в тебе и Рахиль[18]. Эй, дитя, что ты теперь сотворила с собой?

Последнее восклицание относилось к Тилли. Исследовав по очереди все стулья и кушетки, перерыв все, до