Настроения - Луиза Мэй Олкотт

– Нет, все гораздо глупее. Просто я боюсь этих двоих, а лицо вечно выдает любые мои чувства. Вот и решила спрятаться за такой вуалью. Она защитит меня, если встревожусь вдруг или смущусь. Думал ли ты, что я способна на такие хитрости?

– Не устаю поражаться твоим способностям, моя дорогая, но твой страх перед Фэйт и Адамом совершенно напрасен. Они тебя любят ради меня, а скоро полюбят и ради тебя самой, да к тому же они настолько старше, что любой твой промах покажется им простительным, как ошибка молодости. Кстати, Сильвия, должен тебе рассказать кое-что насчет Адама. До сих пор я об этом помалкивал, потому что, пусть он и не брал с меня на сей счет никаких обещаний, но явно доверил свою глубочайшую тайну. И все же настало время тебя в нее посвятить, ибо, зная о ней, ты, моя жена, поможешь мне утешить Адама.

– Слушаю тебя, Джеффри. Рассказывай.

– Дело вот в чем, дорогая. Той ночью, когда вы с Адамом потеряли лодку, я сидел у костра. Твои ботинки сушились возле него, я втайне любовался ими, хоть они и были заляпаны грязью, и тут вдруг мне довелось узнать, что Адам влюблен, собирается жениться, но перед свадьбой ему предстоит выдержать какой-то испытательный срок. Он не слишком охотно об этом говорил, но мне и без лишних слов все стало понятно. И вот вчера, зайдя с ним в его комнату, я поинтересовался, когда же свадьба. О Сильвия, сердце твое надорвалось бы, если бы ты увидела, с каким лицом он ответил мне: «Джеффри, женщина, которую я любил, теперь замужем, и больше меня на сей счет ничего не спрашивай». Разумеется, не спрошу. Мне и вида его достаточно. Значит, вот почему он так изменился. Видно, очень любил, и рана его глубока.

– Бедный Адам! Как же нам с тобой помочь ему?

– Любыми способами, которые только придут нам в голову. Я буду возить его по самым любимым им прежде местам и постараюсь как можно сильнее загрузить своими делами, пока горе его не утихнет. По вечерам к нам будут заглядывать Прю, Марк и Джесси. Окружим его всеобщим вниманием вплоть до поздних часов, чтобы и они для него стали радостными. Это поможет ему ночью спать, а не ворочаться на кровати без сна до утра, как, сильно подозреваю, Сильвия, с ним в последнее время и происходит. Хотел бы увидеть я женщину, которая оказалась столь вероломна по отношению к такому человеку. Даже не зная ее, всей душой ненавижу.

Сильвия склонила голову к цветку у себя в руке, как будто наслаждаясь его ароматом, и мужу были видны только ее яркие волосы, которые колыхал ветер.

– Я жалею ее из-за того, что она лишилась его, но одновременно за это же ненавижу. Только теперь давай-ка лучше поговорим о чем-нибудь другом. Иначе, боюсь, лицо мое, когда появится Адам, выдаст, что мы о нем говорили.

Они принялись говорить о другом, и Уорик, подняв занавеску, увидел лучшего друга, который прогуливался с молодой женой под красными кленами. Лицо у Адама тут же стало таким же, какое пришлось наблюдать вчера Муру. Глаза затянуло пеленой отчаяния. Он разозлился, но совесть, мгновенно вмешавшись, сказала ему: «Они счастливы, разве недостаточно тебе этого для твоей любви?»

– Будет достаточно, – прошептал ей в ответ Адам, опуская занавеску и отворачиваясь от окна.

Мур, следуя полному добрых намерений плану, сразу же после завтрака увел Адама на долгую прогулку, а Сильвия и Фэйт принялись за шитье. В отсутствие большого страха Сильвия вскоре забыла о малом, и ей явилась возможность спокойно приглядеться к новой родственнице, к которой она вскоре почувствовала расположение.

Фэйт было уже за тридцать. Высокого роста, гармонично сложенная, с хорошей от природы осанкой, она привлекала не красотой лица, а каким-то необычайно милым его выражением, отражавшим натуру серьезную и одновременно доброжелательную. Одного взгляда на нее оказывалось достаточно, чтобы понять: женщина эта кротка, справедлива, верна своим принципам, самодостаточна и обладает достаточно редким даром распознавать истинную суть каждого, кто к ней приближается. Как-то уж так у нее выходило, что одни ее собеседники безо всякого принуждения опускались с высот, на которые сами себя вознесли, до действительного своего уровня, тогда как другие, склонные к недооценке своих лучших качеств, начинали достаточно явно их проявлять.

Ее присутствие окутывало уютом, в голосе проскальзывали материнские нотки, во взгляде чувствовалось участие. Даже мягкий оттенок платья, которое было на ней, блеск каштановых волос, изящное движение занятых работой рук оказались приятны Сильвии, восприимчивая ее натура уловила в новой знакомой прирожденную утешительницу, и она едва сдерживалась, чтобы не поделиться с ней своими горестями и тревогами.

Как бы ни складывался очередной ее день, вечерами она всегда оживлялась наподобие мотылька, начинающего порхать при виде зажженных свечей. И этим вечером, когда друзья собрались вместе, она выглядела сияющей, пусть даже присутствие Уорика и лишило ее веселья. Так поздний цветок, вобравший в себя энергию лета, вдруг вспыхивает на час его красками, даря нам последний миг наслаждения тем, что прошло.

После ужина – ведь героям и героиням следует, кроме прочего, есть, иначе их чувства, победы и поражения не будут достаточно впечатляющими, чтобы оказаться достойными пера и бумаги, – женщины уселись с рукоделием в библиотеке за столом. Женские разговоры льются свободнее, когда руки заняты. Прю и Джеффри наслаждались обществом Фэйт, а Сильвия, мастеря изящную безделушку из слоновой кости и алого бархата, прислушивалась к беседе Уорика с Марком, которые расхаживали взад-вперед по комнате, пока Прю не привлекла всеобщее внимание, объявив:

– Хелен Честерфилд сбежала от мужа самым что ни на есть позорным образом.

Марк и Адам подошли к ней. Адам облокотился о полку камина.

Рукодельницы смолкли. Прю, огласив сенсацию, постаралась как можно быстрее посвятить присутствующих в суть дела, поскольку каждый здесь знал, о ком идет речь.

– Она вышла замуж за француза. Он в отцы ей годился, но был очень богат. Она думала, что любит его, но, когда ей наскучили роскошный дом и новизна парижской жизни, поняла, что это не так, и почувствовала себя очень несчастной. У многих ее подруг были любовники. «Так я-то чем хуже?» – подумалось ей однажды, и она начала развлекаться с этим самым Луи Густавом Изодором Теодюлем де Рувиллем. Ничего себе имечко для христианина! Ну начала она с ним сперва немного заигрывать, постепенно совсем разыгралась, а когда ей стало невмоготу от домашних неурядиц, просто сбежала к нему, погубив себя и для этой жизни, и, возможно, для будущей.

– Бедняжка. Она всегда казалась мне