Настроения - Луиза Мэй Олкотт

тропинке к лесу и исчез за густыми деревьями. Сильвия, до того измученная, будто все, что произошло у них сейчас с Адамом, длилось целый день, и охваченная чувствами, с которыми не могла справиться, оставалась на виноградной аллее, пока муж не позвал ее. Она собрала рассыпавшиеся гроздья и пошла домой попрощаться с Фэйт. Мур вызвался сопроводить кузину до города, и они решили отправиться в путь пораньше, так как она хотела еще нанести короткий визит Прюденс и Марку с Джесси.

– Где Адам? Уехал раньше или решил остаться, вняв моим уговорам? – спросил Мур у Сильвии.

Сосредоточенная на корзинке, к которой прилаживала крышку, Сильвия не расслышала вопроса, и ответ последовал от Фэйт:

– Он сядет на лодку попозже. Нам незачем его ждать.

При прощании с Сильвией ледяная корочка словно стаяла с Фэйт, и она с истинно материнской нежностью прошептала ей на ухо:

– Дорогое дитя, если тебе понадобится когда-нибудь помощь, которую Джеффри оказать не в силах, вспомни о кузине Фэйт.

А потом Сильвии впервые за последние семь дней удалось провести два часа в настоящем уединении. Не бездельном, а насущно необходимом, потому что оно позволило ей глубоко заглянуть в себя и, отбросив все маски, оказаться лицом к лицу с правдой. И когда Сильвия посмотрела правде в глаза, то пример, приведенный Фэйт, показался ей очень похожим на ее собственный, и она решила, следуя совету кузины, постараться, если это еще возможно, исправить ошибки прошлого. Ведь, подобно многим из нас, она порою спохватывалась, уже совершив поступок, который превращал ее в неоплатного должника. Мало-помалу сумма долгов увеличивалась, и близился срок, когда предъявят счет к оплате. Всю трудную неделю мысли об этом не оставляли ее, и теперь, в сосредоточенной тишине одиночества, она набралась смиренной отваги погасить счет.

Сгущались ранние сумерки. Взгляд ее часто обращался к дорожной сумке Уорика, которую Фэйт, заметив собранной и стремясь напомнить ему о своем желании, чтобы он не тянул с отъездом, перенесла из его комнаты в библиотеку. Сильвия при виде сумки испытала ту глупую нежность, которую у влюбленных женщин вызывают любые предметы, принадлежащие любимому человеку. Сумка и впрямь чем-то смахивала на Уорика, будто вобрав в себя частицу его души. Без замка, простая и крепкая, носившая следы его долгих поездок, во время которых убедительно доказала свою надежность. Рядом с ней, на стуле, лежали его перчатки. Сильвию несколько раз тянуло прикоснуться то к ним, то к сумке, но она удерживалась от искушения, пока на пути к окну не заметила на перчатке прореху, и призыв зашить ее оказался непреодолим.

«Ведь о нем, бедном, так давно никто не заботится, – сообразила тут же она. – И Фэйт еще явно не начала. Уж такую малость я определенно вправе для него сделать. Он никогда не догадается, сколько нежности я в это вложила».

И она принялась за шитье, готовая прекратить его при малейшем тревожном звуке, но испытывая куда больше удовольствия, чем за предыдущий час праздных раздумий. Когда же починенная перчатка, сопровожденная долгим прощальным поцелуем, вернулась на стул, Сильвия, едва разглядевшая этот стул сквозь слезы в глазах, почувствовала такую щемящую печаль, будто на сей раз окончательно расставалась с великой любовью. Дойдя до «убежища», как она называла старинное кресло, она положила голову на его округлый подлокотник и принялась уже без слез рассеянно наблюдать за огнем в камине, который, мерцая, не столько рассеивал сумерки, сколько сообщал им теплоту тона. Вдруг пламя вспыхнуло, извещая яркостью и ворвавшимся в дверь сквозняком о возвращении Уорика. Сильвия не слышала, как он вошел. Лицо его раскраснелось от свежего воздуха. Взгляд был ясен и добр. От всего его облика веяло тем самым неповторимым очарованием, благодаря которому одного взгляда было достаточно, чтобы проникнуться к нему огромной симпатией.

Сильвия, едва подняв на него глаза, испытала, сама не зная почему, уверенность, что все обстоит прекрасно, настолько прекрасно, что и словами не выразить.

– Пришел наконец. Куда ты исчез так надолго? – спросила она.

– Пришлось основательно покружить по острову. Заблудился, плутал, и лишь инстинкт мне помог снова вернуться домой. Намеренно говорю «домой». Потому что, хотя это и не мой дом, сейчас он мне кажется именно таковым. Разрешишь мне посидеть и погреться возле твоего огня, Сильвия, пока для меня не настанет время отъезда?

Не сомневаясь, каким окажется ее ответ, он уселся на скамеечку у ее ног, протянул руки к огню и голосом, полным той силы, которую придает решимость, произнес:

– Мне нужно было добиться от себя самого ответа на очень важный вопрос. Нигде лучше с такой задачей не справиться, чем в лесу. Он мой лучший советчик. Я брожу по нему и брожу. Наклоняюсь, чтобы подобрать шишку забавной формы, или сорвать красивый цветок, или понаблюдать за каким-нибудь крохотным существом, гораздо счастливее и беззаботнее меня. И в какой-то момент прихожу к уверенному и четкому ответу на сомнения, что меня терзали. Это как счастье, которое держишь в руке.

– Фэйт уехала, но тебя Джеффри надеется уговорить остаться еще на неделю, – уходя от опасной темы, сказала Сильвия.

– И что же, мне исполнить его желание?

– Фэйт ожидала, что ты уедешь следом за ней.

– И я, по-твоему, должен?

– По-моему, ты считаешь, что должен.

– Когда следующая лодка отходит с острова?

– Через час.

– Подожду здесь, пока не придет время. Я разбудил тебя?

– Нет, я просто задумалась в тишине.

– Вид у тебя ужасно усталый. Да и как иначе, душа моя, при той жизни, которую ты сейчас ведешь.

Голос его был полон сострадания, взгляд – нежности, рука уверенно опустилась на ее руку. «О Джеффри, войди же скорее сюда!» – воскликнула мысленно Сильвия в надежде, что появление мужа спасет ее от самой себя, а вслух поспешно проговорила:

– Ты ошибаешься, Адам. Моя жизнь куда легче, чем я того заслуживаю. Муж делает меня…

– Несчастной, говорю прямо, Сильвия, – перебил ее Уорик.

Он подошел к двери, закрыл ее, и когда она снова увидела его лицо, то с протестующим жестом вздрогнула.

– Нет, нет. Не стану я тебя слушать. Не говори ничего. Нельзя.

Он, замерев напротив нее на небольшом расстоянии и стойко держась на этой границе, голосом, твердым до непреклонности, но сочувственным возразил:

– Нет, я должен говорить, а ты должна меня выслушать. Пойми, Сильвия, я не замышляю никаких французских сантиментов или грехов вроде тех, о которых рассказывала твоя сестра. То, что ты сейчас услышишь, я готов сказать и при Джеффри, находись он сейчас вместе с нами. Решение мне далось после долгих тяжелых раздумий и самых ожесточенных споров, которые я когда-либо вел с самим собой.