Настроения - Луиза Мэй Олкотт

какой она привела пример, очень жизненный, на котором стала доказывать, что семейное счастье нужно беречь всеми силами, вплоть до самоотречения, пока не станет на самом деле ясна бесплодность любых стараний. Тогда и только тогда действительно следует разорвать брачные узы. Вот и я не могу на это пойти во имя твоей или своей любви, если поклялась Джеффри перед свадьбой, что счастье его отныне – долг моей жизни. Раз клятва дана, она свята. И нарушу ее я не раньше, чем иссякнут у меня последние силы хранить ей верность.

– Ты однажды уже потерпела с этим неудачу.

– Потому что не так старалась, как буду теперь. И правды я сперва не знала, а когда узнала, боялась верить, боролась с собой, гнала от себя. Но теперь-то я ясно все вижу и, признавая правду, готова бороться с собой, сколько бы сил мне для этого ни потребовалось. Ты говоришь, что должен меня уважать, но сможешь ли, если я сама потеряю к себе уважение? А я потеряю его ровно в тот миг, когда откажусь от Джеффри, который себя целиком и полностью мне посвятил. Мало того, моя жертва ему должна быть безмолвной. При всей своей нежности, он слишком горд, чтобы принять ее, если заподозрит, хотя сам готов ради меня пожертвовать чем угодно. Словом, я остаюсь с ним. Пусть без страданий наслаждается счастьем. Уйду ли потом я когда-нибудь от него, не знаю. Но пока для него все останется по-прежнему. А после он, может, и сам будет больше готов к расставанию. Не знаю, как смотрят на это другие, но мне такой поступок кажется самым правильным. И я должна вести свою одинокую битву. До победы или до сокрушительного поражения.

В ее речи воинственность сочеталась с покорностью избранной участи. Словно готовая разом стереть все яркие краски с полотна своей жизни, она непоколебимо стремилась сберечь благородную и усиленную раскаянием нежность к мужу. Приговор ее Уорик никак не мог счесть справедливым. Он был им почти убит, но ему оставалось лишь подчиниться этой женщине с сердцем ребенка, и любовь к ней, терял он ее или нет, вспыхнула в нем с еще большей силой, чем прежде.

– Сильвия, как я, по-твоему, должен теперь поступить?

– Уезжай, Адам, и не появляйся как можно дольше. Когда ты рядом, то волей своей подчиняешь мою, и я жажду последовать за тобой. Уходи совсем, а преуспела ли я в своих усилиях, узнавай у Фэйт. Мне нелегко нарушать законы гостеприимства, но предпочту ими пренебречь. Предоставляя тебе и дальше хлеб насущный, я не избавлюсь от искушения.

Ему вспомнилось отчего-то, как он расставался с Оттилой. До чего разительный контраст! Сильвия, гордое маленькое создание, велит ему убираться прочь во имя того, чтобы у нее хватило сил остаться достойной его и самой себя. У Адама вырвался стон.

– А мне-то казалось, не может быть расставания тяжелее того, в горах. Нет, сейчас все гораздо хуже. Ведь стоит сказать мне: «Приди ко мне, Сильвия», и ты придешь.

Но в горечи этой сцены для Уорика нашлась капля меда, сладость которой он ощутил с особенной остротой, как луч солнца среди руин надежды.

– Да, Адам, приду, – ответила ему Сильвия с той пронзительной искренностью, подавить которую при всем желании была не в силах. – Но ты не скажешь. Потому что знаешь и чувствуешь не хуже меня, что идти к тебе я не должна.

Он чувствовал, знал и покорно застыл с уже раскрытыми, чтобы заключить ее в объятия, руками. И слова, уже приготовленные, замерли у него на устах. Жизнь его была полна доблести, но то, что происходило сейчас, требовало от него чрезвычайного мужества. И он принес жертву со стойкостью, которую редко кто проявляет. Сердце, однако, требовало свое, запас терпения истощился, надежда иссякла, естество, плененное путами приказа, рвалось из них вон. И тут ему во спасение пришла добродетель, которая тем и славна, что ни одна крупица ее не пропадает зря, возвращая сторицей дающему как награду и волю, и утраченный было восторг единения душ. Именно это случилось, когда Сильвия подошла к Уорику. Она не касалась его, но улыбка ее и взгляд сближали их жарче самых пылких объятий, и чувство связало их крепче брачного союза.

Она заговорила первой, и голос ее не дрожал:

– Ты мне сейчас показываешь, какой мне нужно стать. Всю свою жизнь я жаждала обрести силу воли и стойкость души, так неужели же не смогу позаимствовать у тебя хоть толику честности, бескорыстия и прямоты, которые так люблю в тебе? Если мужество, самоотверженность и стремление к совершенству сделали тебя тем, кто ты есть, мыслимо ли мне найти лучшего для себя наставника? Ты говоришь, что тебе под силу пережить эту страсть, так отчего и мне не последовать твоему примеру и найти себе те же, что ты, утешения? О Адам, позволь же мне попытаться!

– Пытайся.

– Тогда уходи. Уходи сейчас же, пока у меня есть силы без колебаний тебя об этом просить.

– Да благословит и поможет тебе Господь, Сильвия.

Она протянула ему обе руки. Он молча пожал их. Но и это едва не свело на нет одержанную ей победу. Кольцо, надетое неделю назад Муром, вдруг лопнуло и со звоном свалилось на каменную плиту у камина. В темном золотом овале замерцали отсветы пламени. Сильвию сотряс суеверный ужас. Пламя все ярче отсвечивало в кольце, и это был мрачный, разрушительный свет. Внутренний голос, сжимая Сильвии сердце, начал нашептывать ей, как далекое грозное эхо: «К чему покорность и мудрость, когда обаяние мужа утрачено. Тщетны твои усилия. Они ничто по сравнению с чувством, Сильвия». Долг, сдержанность, сила духа – все было готово сдаться пред властным желанием прильнуть к Адаму, и будь что будет. Она из последних сил вырвала руки из его рук и кинулась в комнату, где стояла кушетка, свидетельница стольких ее детских горестей, слез и грез. Зарыв лицо в подушки, Сильвия со щемящей тоской прислушивалась к затихающим вдали шагам, когда же их не стало слышно, дрожащие губы ее прошептали слова молитвы.

Она просила того, в чем больше всего нуждалась:

– …и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого…

Глава XVII

Сон и бодрствование

За стенами дома выл мартовский ветер. Бой часов возвестил два пополуночи, но лампа в библиотеке по-прежнему горела. Сидя там за столом, Мур то писал, то останавливался и перелистывал назад страницу тетради, то откладывал ручку и замирал с задумчивым видом или прикладывал ладони к глазам, похоже уставшим сильнее, чем разум, призвавший его