Настроения - Луиза Мэй Олкотт

И, как ни много поставлено на карту, решаюсь высказаться больше даже не ради себя, а ради тебя. Поэтому вместо молчания, к которому ты меня призываешь, говорю тебе: продолжая жить, как живешь, ты вредишь и себе самой, и своему мужу, и другу.

– А в курсе ли Фэйт того, что случилось у нас с тобой? И сочла бы она, что разговор, который ты сейчас со мной завел, поспособствует ее счастью?

– Мы связаны с Фэйт не больше чем дружбой. Она давно уже подозревала, что я люблю тебя. А теперь считает, что и ты меня любишь, и ей очень жаль своего кузена, но она не намерена вмешиваться в путаницу, которую мы устроили из трех наших жизней. Когда мы расстались, я думал, ты любишь Джеффри. Да ты и сама так думала. И когда я сейчас приехал сюда, тоже первый день был в этом уверен. Но на второй день, когда ночью я увидел тебя здесь совершенно одну, мне по твоему лицу стало ясно то, в чем я потом с тех пор все сильнее убеждался. Видит бог, полагаю, выгода мне достается ценою огромных жертв. Твоих испытаний. Невзгод, которые нас ожидают. Но я был бы нечестен, если бы промолчал. Тебе не следует ни дня больше обманывать ни себя, ни Джеффри.

– Да какое имеешь ты право вставать между мной и Джеффри, Адам, и решать, что мне следует или не следует? – с жаром вскричала Сильвия, противясь его напору и буре своих эмоций.

– Право мужчины со здравым рассудком спасти любимую женщину от разрушения собственного покоя и подрыва доверия самого дорогого обоим нам друга. Я знаю: обычно такие проблемы подобным образом не решаются. Но мне все равно, как там принято или не принято. Есть ситуации, которые нельзя игнорировать и прикидываться, будто ничего страшного не происходит. Поэтому я взываю к твоей душе, и если она так же прекрасна, как мне представляется, ты подтвердишь мою правоту. Ответь же мне, Сильвия, ты любишь своего мужа?

– Да, Адам, очень.

– Больше, чем любишь меня?

– Хотела бы я! Хотела!..

– Ты счастлива с ним?

– Была, пока ты не появился, и снова буду, когда уедешь.

– Нет, не будешь. Ты попыталась укутаться в покрывало спокойствия, но оно слетело. Остался лишь долг, который зовет тебя честно признать: медля, ты просто множишь обман и зло. Нас троих спасет только полная искренность. Стань откровенна с Джеффри, и в одиночестве ли потом продолжишь жизнь или соединишь с моей, но – без фальши и глядя открыто в лицо суровой истине. Ты поступишь так, Сильвия?

– Нет, Адам. Ты разве не помнишь, как он сказал тем вечером, что мало к кому привязан, но эти немногие – его мир. Вправе ли я из чистого своего эгоизма этот мир разрушить? Ведь он ждал меня долго и терпеливо. Всеми силами добивался моей любви и до сих пор добивается. Нанести ему еще один удар? Разочаровать преданное, терпеливое сердце, которому легче расстаться с собственной жизнью, чем с главным своим сокровищем, хоть, на мой взгляд, оно и не слишком ценное. Нет, я не должна, не посмею.

– Если не смеешь сказать другу правду, то дружбы его не заслуживаешь и все отношения ваши – ложь. Ты мне напомнила, что он сказал тем вечером, а я бы тебя попросил лучше вспомнить его лицо, когда он говорил: «Не искушай меня, Сильвия». Подумай, когда лучше признаться – сейчас или позднее, когда, опутанной паутиной уверток, тебе станет гораздо труднее отважиться на признание, а Джеффри еще горше принять его? Уверяю тебя: сейчас удар будет куда милосерднее, чем если ты будешь подтачивать медленно его веру в счастье и мир, подменяя исполнением долга то, что должно быть самой упоительной и желанной стороной вашей жизни. Этот долг станет для тебя грузом, который ты едва сможешь вынести.

– Ты не был бы так решителен, если бы тебе с той же ясностью, как и мне, стало понятно, кто я для него. Собственные мои чувства сложнее. Не то чтобы я не люблю его или что-то в нем меня отталкивает. Совершенно нет. Но… – Она помолчала. – …будь он просто моим возлюбленным, я последовала бы твоему совету. Но теперь я его жена, и остальное более чем невозможно.

– О Сильвия, почему ты не дождалась меня?

– Почему? Потому что я такая, как есть. Слишком легко поддаюсь обстоятельствам, слишком одержима надеждой, верой или страхом, в зависимости от того, какое из этих чувств на меня накатило. Мне не дано твоей стойкости. Я слаба, сама это сознаю и прошу тебя замолчать, потому что хочу уйти от боли сомнений, избавить от них Джеффри и научиться той любви к нему, какой он заслуживает. Я хочу этого гораздо больше, чем тебе кажется. И добьюсь, если раз и навсегда забуду тебя. Должна забыть. Для него я все, а ты с твоей силой и самостоятельностью без моей любви можешь и обойтись. Да, мы могли бы быть счастливы, окажись я более терпеливой, но горечь потери вскоре пройдет. Тебе удастся преодолеть ее.

– Да, мне удастся. Хватит для этого силы и веры в себя. Преодолею, но не забуду. И если ты хочешь остаться навсегда той, что мне так дорога, пусть поступки твои не омрачат мою память, раз ничего другого нам с тобой не предстоит. Вопрос, сможешь ли ты сама забыть привязанность, которая выдержала столько перемен. Даже удар, неосознанно нанесенный Джеффри, не привел к ее гибели. Но если забвение тебе кажется долгом, у меня нет права вмешиваться со своими моральными принципами. Я лишь призываю тебя не поддаваться обману. Подумай, что значит для тебя больше: сберечь счастье мужа или саму себя?

От этих слов на Сильвию повеяло холодом. Женское сердце бывает порой непоследовательно, и теперь ей казалось, что Уорик слишком легко смирился с отступлением. Но в то же время она чувствовала за холодноватым этим самоотречением восхитительную силу его натуры. Готовность принести свое чувство в жертву ее убеждениям и покою. Прежде полный решимости отстоять свое право на счастье, теперь он предоставил ей выбор и ожидал от нее приговора.

Она какое-то время собиралась с мыслями. Ей было необходимо, чтобы он понял, в чем она видит свой долг.

– Что ж, расскажу тебе, Адам, каково мне на самом деле. Только не обессудь, когда убедишься: я не обладаю твоей мудростью и отвагой, чтобы справиться со своими бедами. Жизненный опыт мой слишком мал, но я доверяю суждениям Фэйт, и ты тоже, мне кажется, хотя и не влюблен в нее, а если был бы влюблен, мне стало бы гораздо легче. Помнишь,