Настроения - Луиза Мэй Олкотт

провести здесь всю долгую зиму наедине со мной. Мне следовало сообразить: такой тихий дом и я, занятый своими делами, – не очень-то привлекательная компания для столь еще юной моей жены. Прости меня. Я исправлюсь. Наша жизнь изменится. Больше никогда не позволю себе быть совершенно довольным, не замечая, что ты в это время несчастлива.

Возражать не имело смысла. Содрогаясь от плача без слез, она обхватила его за шею и положила голову ему на плечо. Своей безмолвной реакцией Сильвия подтверждала, что предположение его верно. От этого он, с одной стороны, еще сильнее встревожился, но с другой – испытал облегчение. Печать с ее тайны он посчитал сорванной, а раз причина теперь ясна, можно действовать. И он произнес уверенным тоном:

– Слава богу, вовремя спохватился. Мы все исправим и будем счастливы. Произведем полную перемену. Ты больше не станешь посвящать себя мне, а вот я начну посвящать тебе себя полностью. Согласишься ли ты отправиться за границу, забыв об этом унылом доме до той самой поры, пока покой его не покажется тебе желанным? Как тебе такой план, Сильвия?

– Нет, Джеффри. Пока нет. Я хочу научиться жить так, чтобы мне в этом доме стало приятно. Примусь работать усерднее, не оставлю себе времени для скуки и недовольства. Ты станешь счастлив со мной без всяких отъездов. Позволь мне попытаться снова. Я справлюсь. Обещаю. И здесь мне это удастся лучше, чем где-либо еще.

– Но, Сильвия, ты и так слишком много стараешься. Столько рвения в каждое дело вкладываешь. Изматываешь себя безо всякой нужды. Это и навевает на тебя меланхолию. Я доверчив, но перестаю доверять словам, если они противоречат реальности. Сколько бы ты ни бодрилась, эти месяцы все отчетливее убеждали меня. Ты несчастна. Ну, нашли ли мы наконец тайный шип, который тебя терзает?

Она не ответила. Сказать правду не было сил, а лгать не хотелось. Мур начал задумчиво расхаживать взад-вперед по комнате в попытке найти у себя на совести что-то еще, мешающее их счастью. Совесть, однако, была совершенно чиста, а замешательство оставалось. Он придвинул вплотную к Сильвии стул, сел и требовательно осведомился:

– Ответь мне, был ли я хоть однажды с тех пор, как ты стала моей, несправедлив к тебе, деспотичен или недобр?

– О Джеффри, наоборот. Твои справедливость, щедрость и нежность не знают границ.

– Требовал ли от тебя больше, чем ты мне предоставляла сама? Призывал ли осознанно к каким-нибудь жертвам?

– Никогда.

– Ну а теперь вот решительно заявляю о своем праве узнать, что творится у тебя на сердце. Молю тебя о полной откровенности.

Час настал. Силы бороться с собой иссякли. И, сознавая свое поражение, Сильвия собирала всю волю, готовясь к тому, что теперь неизбежно. Уорик был прав: забыть его она не могла. Все в ней до конца принадлежало этому человеку, такому истинному в своих чувствах и убеждениях. Даже сейчас, вдали от него, память о нем значила для нее несравненно больше зримого присутствия рядом мужа. Любовь Адама, о которой она теперь знала, сводила на нет все прежние попытки защититься гордостью от мнимой его нелюбви. Быть может, ей удалось бы его забыть, не откройся ей истина. Но теперь долг сдавался перед желанием, а усилия – перед страстью, превышавшей своею неукротимостью раскаяние, сколь угодно искреннее. Уорик пытался предостеречь ее от напрасных усилий. Прекрасно понимая сердце близкого друга, он призывал ее сразу признаться Муру во всем. Как же теперь она сожалела, что не послушалась. В присутствии Адама ей было бы несравненно легче. Конечно, от горечи Адам ее не избавил бы, но скорбь не лишилась бы достоинства, отнятого месяцами обмана. Теперь искупить его она могла лишь предельной искренностью и оказалась готова к этому, пока Джеффри еще говорил:

– Жена моя, в скрытности нет спасения. Если что-то и может лишить меня радости жизни и очарования нашего с тобой союза, то лишь твое недоверие. А с проблемами, сколь бы трудными они тебе ни казались, мы справимся вместе. Скрытностью ты приносишь двойное зло. Из-за нее и я не могу быть спокоен, и ты сама мучаешься. Так давай же не омрачать здоровье и счастье отчаянными попытками справиться с горем в одиночку. Я же вижу, как ты напряжена. Взгляды твои уклончивы, слова мне отмеряешь расчетливо, в поступках твоих сквозит осторожность, веселость твоя невинная вовсе исчезла. Сердце свое ты от меня прячешь, лицо отворачиваешь. Словно моя дорогая, полная искренности девочка старится преждевременно на моих глазах, превращаясь в угрюмую женщину, придавленную тяжелой судьбой. Что гнетет тебя? В чем ты решаешься исповедаться только во сне? Моя жизнь открыта перед тобой как книга, любую страницу которой ты можешь прочесть. Разве я не достоин равной твоей откровенности? Так получу ли ее?

– Да.

– Что стоит между нами?

– Адам Уорик.

И следом за кратким ответом на столь же краткий и четкий, похожий на приказ, вопрос, Сильвия опустилась на колени и, откинув вуаль волос с лица, откровенно поведала все.

Признание оказалось для Джеффри настолько ошеломляющим, что он сперва не поверил ему. Имя друга заставило его вздрогнуть, а затем он нагнулся к Сильвии как в попытке поймать слова еще прежде, чем они слетят с ее уст. Слова, с которыми он принялся мысленно сопоставлять поступки, один за другим всплывавшие в памяти. Сперва они ему виделись сквозь туманную пелену, потом искры разума высветили вереницу событий с их непреклонной очевидностью. Прозревая сквозь слепоту былой преданности, он, капля за каплей, терял любовь к Адаму, верность которого представлялась ему несомненной. Сама мысль о том, что тот втайне от него любит Сильвию, представлялась невероятной, даже после того, как он это от нее услышал. Удар, нанесенный ему, оказался ничуть не легче, чем ей представлялось. Горечь потери любви усилилась навсегда утраченной верой в дружбу. Лицо его словно окатило ледяной и соленой морской волной. И вместе с гримасой щемящей скорби оно отражало бушевавший дух, почти по-женски ранимый, но по-мужски страстный. Взгляд его стал суров до ярости. Вены на лбу набухли и потемнели. Складки у рта углубились. Сильвия не узнавала его лицо, и сейчас ей оставалось только благодарить небеса за то, что рядом нет Уорика. Попадись он сейчас на глаза Муру, ему бы не миновать тяжкого искупления за грех, совершенный, по сути, не им.

– Ну вот тебе моя доверительность, хотя я, возможно, разбила ею наши сердца. На прощение пока не надеюсь, но уверена в милосердии и целиком вверяю судьбу свою в твои руки. Джеффри, что мне делать?

– Подожди меня здесь. – И, отстранив ее от себя, Джеффри вышел из комнаты.

Охваченная страданием до того,