Настроения - Луиза Мэй Олкотт

что не ощущала тела, Сильвия, подперев руками понурую голову, пыталась собраться с духом для предстоящего. Чувствовала она себя, несмотря ни на что, куда легче, чем до того, как призналась. Длительная борьба с собой была позади. Скрытности настал конец. Она вновь обрела себя. Дух ее, лишенный оков, возвратил себе прежнюю живость. Как узник, выпущенный из темницы, она наслаждалась с трудом завоеванной свободой, пока стыд не заставил ее спохватиться. Ведь сбросив бремя, она не расправилась с ним, а переложила на чужие плечи. Ей сделалось горше, чем можно излить слезами. Исцеление принес бы только поступок. Но что она могла сделать? Она так долго пыталась исполнить свой долг, так долго увиливала от неизбежного, что после первой легкости на душе ее придавили с еще большей силой боль, сожаление и тревога. Суровая правда раскрыта мужу с предельной ясностью. Слова сказаны. Обратно их не вернуть, как не вернуть Муру счастливого неведения и даже смутной тревоги, которую он мог бы сейчас счесть почти блаженством по сравнению с тем, что узнал. Надолго оставленная в тиши комнаты и наедине со своими мыслями, Сильвия постепенно уняла растревоженные нервы, и на смену смятению явилась смутная надежда, нечто такое невидимое и почти невозможное, но редко полностью покидающее жизнерадостные души, исцеляя их и направляя на путь, ведущий из тупика к выходу.

Куда удалился Мур и где столько времени пропадал, Сильвия так и не узнала, но, увидав его снова, она убедилась, что гордость порой бывает столь же страшна, как разбушевавшаяся страсть. Натура, которая еще недавно представлялась ей сплошным солнцем, явила темную сторону. Гордость была присуща Джеффри всегда, но теперь Сильвии пришлось стать свидетельницей самого неприятного ее проявления.

Причиной была она, и ей открылось, как человек, справедливый и кроткий, может повергнуть в робость сильнее бушующего от ярости тирана, если охвачен страданием. С момента, когда она с ним рассталась, лицо его не стало бледнее, лишь еще больше застыло. В глазах стоял темный тревожный блеск. Лоб пересекла вертикальная складка. Словно мертвящий холод стер с окаменевшего этого лица привычные для Джеффри мягкость и нежность. Кажется, даже сами черты лица изменились. Похоже, оставив надежды на счастье, радости жизни, веселье, он отныне готовился посвятить себя одинокой скорби.

Мур стоял над Сильвией молчаливым мраморным изваянием, и в направленном на нее взгляде озадаченность смешивалась с пытливостью. Так постигают трудную истину. Любовь Сильвии, его жены, принадлежит не ему, а Уорику. Скованная раскаянием Сильвия тоже лишь молча смотрела на мужа, как подсудимая на судью, невольно про себя отмечая, насколько по-разному отреагировали на одинаковую ситуацию два близких ей дорогих человека. Отважный Адам плакал, будто ребенок, но разочарование принял по-мужски стойко, без жалоб. Джеффри же, от которого она могла бы скорей ожидать горьких слез, сперва разгневался, а затем, казалось, позаимствовал у своего лучшего друга суровость.

Она удивлялась бы этому меньше, если бы поняла: боль Мура гораздо острее, рана глубже, а крах надежды – сокрушительнее, чем у Уорика. Он так долго лелеял мечты о счастье и взаимной любви. Так верил Сильвии. И вот выясняется, что она на самом деле его никогда не любила, никогда не сможет ответить по-настоящему на его любовь. Мир, им построенный, оказался иллюзией. Тут самое кроткое сердце взбунтуется.

Сильвия первой нашла в себе силы заговорить. Тихо, моляще и глядя на Джеффри с полной покорностью. В ответ он вернул ей привычную нежность. Она ощущалась и в голосе, и в его мягких прикосновениях. И когда он усадил ее осторожно в кресло, она не смогла удержаться от слез. Мур сел напротив нее. Письменный стол оказался теперь между ними. Расчистив на нем свободное пространство, Джеффри с видом решившегося на что-то, чему непременно намерен последовать, проговорил:

– Вот теперь, Сильвия, я готов действительно тебя выслушать.

– О Джеффри, что же еще я могу сказать тебе?

– Повтори уже сказанное. Мне пока удалось понять лишь одно, а теперь хочу оказаться в курсе всех обстоятельств. Без этого мне трудно поверить в твое признание.

Возможно ли было изобрести для Сильвии кару суровей, чем лицом к лицу и глаза в глаза вновь отважиться на краткий, но невыносимый рассказ о неудавшейся любви и попытках справиться со своими чувствами. Первый раз волнение придало ей смелость, но теперь подробная исповедь вылилась для нее в настоящую пытку. Тем не менее Сильвия с собой справилась. Любое бы выдержала, чем могла доказать, как сильно раскаивается, пусть слезы застили ей глаза, а голос срывался. Она говорила и говорила, лишь вопрошая его отчаянно молящим взглядом: «Может, хватит? Должна ли я продолжать?»

Мур, однако, в своей жажде выяснить произошедшее до малейших деталей был непреклонен и, то ли не замечая, сколь этим тиранит Сильвию, то ли не придавая сему значения, с кротким упорством и нежностью, которые для нее были хуже самых суровых упреков, вынуждал продолжать рассказ. По ходу он иногда задавал ей вопросы. Временами лицо его искажала страдальческая гримаса. Когда же Сильвия дошла до сцены прощания с Уориком вот здесь, на этом самом месте, у камина, Мур перевел взгляд на огонь. Взгляд, полный таких сильных чувств, что навсегда врезался ей в память.

Впрочем, услышав ответ на последний вопрос и последнюю ее мольбу о прощении, Мур снова скрылся под броней бледной гордости, и тихо произнесенные им слова прозвучали холодно:

– Да, именно это меня обманывало, и блуждал я так долго во тьме, доверяя всецело так горячо любимому другу.

– Именно из-за вашей дружбы я так упорно и боролась с собой. Много раз хотела поведать тебе о самом большом своем горе, как делилась всем остальным. Но ведь я понимала, что доставлю тебе страдания куда больше собственных. Зло было посеяно мной, и никому, кроме меня, не следовало за него расплачиваться. Я старалась от всей своей слабой души сделать тебя счастливым.

– Одно откровенное слово, сказанное перед свадьбой, избавило бы нас от этих мучений, Сильвия. Неужели не ясно: исход у такого один.

– Теперь ясно, но тогда мне правда казалось, что любовь к Адаму в прошлом. А раз она мной пережита, зачем отравлять вашу дружбу излишним признанием. Я, собственно, и рассказала тебе, но не всю правду. Мне казалось, соблазн уже не опасен. Смогу ему противостоять, даже если возникнет он в лице Адама. Но Адам появился так внезапно, проявив столько великодушия и справедливости… Я, конечно, обманывала себя столь же жестоко, как и тебя. Видит Бог, как сильно я старалась искупить вину, когда осознала со временем роковую свою ошибку.

– Бедное дитя. Рановато тебя вовлекло в опасную взрослую игру.