Настроения - Луиза Мэй Олкотт

к работе в столь поздний час. В одну из подобных пауз он, к большому своему удивлению, увидел на пороге Сильвию. Она не двигалась с места. Решив, что она заболела, Мур поспешил к ней, но на полпути остановился. Сильвия явно спала. Открытые глаза ее определенно не видели ничего вокруг. Лицо было неподвижным, она ровно дышала, и чувства ее бродили во власти какой-то иной реальности. Мур тихо стоял, боясь, что резкое пробуждение испугает ее. Изрядно наслышанный о сомнамбулизме, сам он это явление наблюдал сейчас впервые, и некоторая тревога мешалась в нем с интересом.

Постояв на пороге, Сильвия нагнулась, подобрала со стула что-то только ей одной видимое, поцеловала это, вернула на место и двинулась по комнате. Шла она медленно, но совершенно уверенно, с ловкостью обходя любое препятствие на своем пути. Так безошибочный инстинкт ведет лунатика порой даже сквозь такие опасности, увидав которые наяву тот обязательно испугался бы. Опустившись в покинутое Муром кресло, она прижалась щекой к подлокотнику, чуть отдохнула, но вскоре подняла голову, наклонилась вперед, словно к кому-то, сидевшему у ее ног, и принялась ласково гладить невидимую голову. Мур улыбнулся. Именно он, когда вечерами они оставались одни, устраивался у ее ног, читая или болтая с ней, а она поигрывала его густыми волнистыми прядями, сравнивая их с локонами молодого Милтона на портрете, который висел у них над головами. Но улыбаться Муру пришлось недолго. Сильвия вдруг вскочила. Руки ее простерлись вперед. И тишину прорезал умоляющий возглас:

– Нет, нет! Не стану я тебя слушать! Не говори ничего! Нельзя!

Собственный крик разбудил ее. Сознание, возвращаясь к ней, заставило ее побелеть от ужаса, когда вместо Уорика она обнаружила на скамеечке мужа. Взгляд Сильвии, полный уже не сонного, а совершенно сознательного страха, поразил Джеффри сильнее, чем ее крик, и у него тут же возникла уверенность, что ее гнетет какая-то тайная беда, которая таким странным образом вырвалась наружу. Он решил непременно выяснить, в чем дело, но двигаться к своей цели с предосторожностями и не пугая ее, а, как обычно, наоборот, успокаивая.

– Милая девочка, что за растерянный и испуганный взгляд? Ты здесь в абсолютнейшей безопасности. Просто бродила во сне. Видно, кошмар вам привиделся, миссис Макбет? Убили кого-то? Ваш крик напугал меня, а я сам – вас, когда вы проснулись?

– Я убила свой сон. Что я делала? Что говорила? – Дрожа, она опустилась в кресло и съежилась в нем. Мур устроился у ее ног и самым успокоительным образом начал рассказывать ей, что произошло. Лицо ее выражало противоречивые чувства. Уорик из сновидения все еще виделся ей так же явственно, как Макбету – явившийся в разгар праздника призрак убитого Банко. Лишь выслушав до конца рассказ мужа, она успокоилась. Тайна осталась при ней неразгаданной. Вот и пусть покоится в ее сердце, пока она окончательно не прогонит от себя незваную гостью, имя которой – тоска о несбыточном.

– Не помнишь ли, из-за чего ты пошла бродить во сне, Сильвия?

– Помню, как пробило два часа ночи, и я решила спуститься вниз, чтобы проверить, почему ты так надолго задержался, потом, видно, заснула, но все же пришла к тебе. Кстати, в халате и ночных туфлях, точно так же, как не во сне, а наяву хожу ночью по дому. Ох, до чего же приятно сидеть здесь у огня! Теперь понимаю, почему ты не торопился уйти.

Она протянула руки к огню, согревая их, точно как Адам, когда вернулся из леса. Мур наблюдал за ней с возрастающим беспокойством. Ни разу прежде она не вела себя с ним так. В каждом слове и каждом жесте ее сквозила уклончивость. И взглядом она старалась с ним не встречаться. Многие из ее переменчивых настроений ставили Мура в тупик, порой изумляя, порой огорчая, но теперь он почувствовал, что она боится его. Это уязвляло и любовь Мура, и гордость. И решение выяснить, чем он обязан ее многозначительности и загадочности, возникшим за последние месяцы, созрело в нем окончательно.

Затянувшаяся тишина страшила Сильвию, и она поторопилась вновь завести разговор:

– Почему ты стал так поздно ложиться? Я не первый раз замечаю, когда просыпаюсь по ночам, что у тебя горит свет. Что ты здесь так внимательно изучаешь?

– Свою жену.

Он облокотился на ручку кресла и смотрел на Сильвию полным нежности взглядом, зовущим к ответной любви, ласке и доверительности. Слова его, голос, глаза звали ее к искренности, с губ ее было готово сорваться признание, и только мысль: «Я еще недостаточно долго старалась» – останавливала. Признаться сейчас? Свести на нет месяцы тайной работы над чувствами? Разрушить единым махом надежды этого чудесного человека на счастье?

Мур был по-женски чувствителен, крайне разборчив в чувствах, и Сильвия понимала: открыв ему свою любовь к Адаму, при всей ее невинности, она подведет черту, и прежнему уже не бывать. Тень лучшего друга начнет ложиться на каждое ее слово, поступок, жест. И никаким самопожертвованием ей не удастся вернуть мужу прежнего счастья. Оно невосстановимо поблекнет в его глазах.

– Зачем тебе изучать меня? – произнесла она вслух. – Неужели нет книги поинтереснее?

– Ни одной, которую я так любил бы читать и стремился бы как можно лучше понять. Ты дорога мне, как никто другой на свете, но, кажется, я пока тебя больше люблю, чем знаю и понимаю. Любой из друзей мне понятнее, чем ты. Далек от стремления тебя ранить, моя дорогая, и не сочти за назойливость, но почему с тех пор, как мы поженились, ты все больше со мной застенчива? То, что должно было нежно сблизить нас, похоже, наоборот, отдаляет. Ты почти не говоришь со мной о себе, не просишь меня объяснить игру беспокойного твоего ума, да и вообще до того порой отдаляешься, будто предпочитаешь моему обществу одиночество. Сильвия, это действительно так?

– Иногда. Знаешь ведь – мне и раньше нравилось одиночество.

В этом она по крайней мере могла заверить его с полной искренностью, которую лишь и считала единственно для себя возможным ответом на его любовь и доверие. Вопрос, долго ли ей удается быть искренней, не принося разрушения в их совместную жизнь?

– Сердце мое, быть может, чересчур привязчиво, но я надеялся, что не эгоистично, хотя в последнее время, к сожалению, убеждаюсь в обратном, – печально проговорил он. – Полный надежд и любви, я оказался слишком нетерпелив, чем принес нам обоим разочарование. Мне не следовало спешить. Слишком уверенный в своих силах, я на самом деле не завоевал тебя, а вынудил к тщетным попыткам принять как счастье то, что самой тебе счастьем не кажется. Я не должен был соглашаться на твое желание