Настроения - Луиза Мэй Олкотт

Сильвия радовалась, когда у них гостил кто-нибудь из друзей, но теперь с нетерпением ожидала, когда эти двое наконец их покинут. Вернее, один из них, каждый час пребывания рядом с которым вызывал у нее беспокойство, и от постоянного напряжения на нее вдруг накатывала усталость. Тяжкая, давящая, лишавшая сил порой в самый неподходящий момент, когда все это замечали, а она ничего не могла объяснить, замерев внезапно посреди общего разговора.

Сколько раз за эту неделю ей хотелось прильнуть к доброй Фэйт, прося совета ее и помощи! С Муром-то ведь, при всей его чуткости и любви, поделиться она ничем не могла. Хотя бы по той причине, исключая прочие сложности положения, что он мужчина, а ей требовалось женское сочувствие, которое успокоило бы, как мать убаюкивает расстроенного ребенка. Фэйт могла оказать ей такую поддержку. И отношения у них с Сильвией быстро стали достаточно близкими, но им все же недоставало чуть-чуть до подлинной глубины. Не хватало той малости, которая располагает к подлинно доверительной дружбе, когда без оглядки делишься самым сокровенным, зная, что будешь правильно понят. Отзывчивость Фэйт имела предел, каждый раз пытаясь шагнуть за который Сильвия чувствовала, как доброта и сердечность новой ее подруги подергивается деликатной корочкой льда. Эта прекрасная и чуткая женщина мягко отстраняла попытки Сильвии ей довериться, с каждым разом вселяя в нее все отчетливее горькое подозрение, что их с Уориком тайна известна не только им двоим.

Все когда-то подходит к концу. Не избежал этой участи, к облегчению хозяйки дома, и визит гостей. Фэйт, отвергнув все просьбы остаться еще, с некоторой тревогой посмотрела на Уорика, которого Мур тем временем спрашивал:

– Ты-то, Адам, останешься? Обещай мне еще неделю.

– Я никогда не даю обещаний, Джеффри.

Не услышав отказа, Мур решил, что тот внял его просьбе, и сосредоточился целиком на Фэйт, которая собиралась покинуть их через час:

– Сильвия, пока я помогаю нашей кузине упаковывать книги и гравюры, которые она собирается взять с собой, сбегай, пожалуйста, в сад и наполни самую красивую из своих корзин самым лучшим виноградом. Думаю, это тебе понравится больше возни с обертками и веревками. Ты же знаешь, насколько приятнее самой исполнять для лучших друзей подобные маленькие обязанности, а не поручать их слугам.

Обрадованная возможностью улизнуть, Сильвия быстро прошла по дорожке среди виноградных лоз к самому солнечному уголку и, стоя под аркой, принялась складывать в корзинку фиолетовые грозди. Одиночество ее, однако, продлилось недолго. На дорожку вдруг легла темным, удлиненным закатным солнцем силуэтом тень Уорика. Сильвию он не видел, похоже, явился сюда не для того, чтобы прийти за ней следом, и двигался, держа шляпу в руке, так медленно, что не успел одолеть еще половины пути до места, где находилась она. Остановил его голос Фэйт. Судя по скорой речи и торопливым шагам, она спешила.

– Адам, ты едешь со мной? Я не могу тебя здесь оставить, – начала говорить она еще достаточно издали.

– Сомневаешься во мне, Фэйт?

– Нет, но любящие женщины так слабы.

– Сильны, ты хочешь сказать? Любящие мужчины гораздо слабее.

– Адам, ты едешь? – повторила она вопрос.

– Я последую за тобой, но прежде должен поговорить с Джеффри.

– Не преждевременно ли ему все рассказывать?

– Я должен.

Фэйт, державшая руку на руке Уорика, при последних его словах на какой-то миг коснулась его плеча головой, затем, развернувшись, ушла так же стремительно, как появилась, а он, поглощенный какими-то мыслями, продолжал неподвижно стоять на месте.

Все это произошло слишком стремительно, чтобы Сильвии пришло в голову обозначить свое присутствие, и она, не замеченная ими за зеленью, сама отчетливо различила волнение на их лицах и каждое слово тихой речи Уорика, отвечавшего на настойчивые призывы Фэйт к отъезду. За доверительностью увиденного и услышанного Сильвии почудилась интимная нежность. И сколь ни внезапным было для нее такое ошеломляющее открытие, она без сомнений приняла его как факт.

«Вот, значит, почему изменился Адам. Вот по какой причине наблюдал за мной. Надеялся, что все прошлое мною забыто, да я и сама в это верила и надеялась. Ну ничего, теперь-то мне нужно радоваться. И я буду радоваться. Пусть увидят, что, и страдая, можно радоваться, если случившееся помогло нам обоим».

С таким благородным намерением, которое, впрочем, совершенно не представляла себе, каким образом сможет осуществить, Сильвия выбралась из уголка, где стояла, и, делая вид, будто целиком сосредоточена на винограде у себя в корзине, направилась к Уорику. Тот при первом же шорохе ее легких шагов по гравию встрепенулся. Если уж его краткий диалог с Фэйт, судя по всему, не остался для Сильвии тайной, ему нужно было понять ее реакцию.

Она, приблизившись, лишь мельком на него глянула, но скрыть тревожный блеск в глазах, пылающие щеки и дрожащие губы ей все же не удалось, когда она произнесла:

– Это для Фэйт. Подержишь корзину, пока я накрываю виноград листьями?

Взяв ношу у нее из рук, он дождался, пока она положила на ягоды первый слой листьев, а затем спросил шепотом:

– Сильвия, ты нас слышала?

Она подняла на него глаза, и как же он изумился, встретившись с ее ясным взором и услышав ответ, исполненный несомненной искренности:

– Да. И я рада, что место, которое мне невозможно было занять, теперь отдано в твоем сердце более благородной женщине. Поверь, Адам, и не сомневайся: счастье твое для меня отныне лучшее утешение из всех возможных. Теперь я больше могу ни о чем не жалеть.

Тут корзина упала к ее ногам, Уорик ладонями обхватил ее лицо и, низко склонившись к нему, впился в него взглядом, проникавшим до самого дна ее сердца. Она сперва попыталась вырваться, но он держал ее железной хваткой. Противостоять спокойствием его натиску было невозможно. Опасный взгляд Адама не ведал пощады. Щеки и лоб Сильвии предательски заалели, с неслыханным вероломством обнажив ее подлинные чувства. Она отводила глаза, но другие глаза, широко раскрытые, потемневшие, ловили их вновь в свои сети. Все черты лица Уорика сделались необычайно рельефными, укрупнились, приобретая восхитительное величие. Сильвию охватила беспомощность. Гордость вытеснил страх. На смену мужеству пришло отчаяние. Лицо остыло до полной бледности. Яркими были на нем теперь только глаза, согретые жаром сердца, и в них отчетливо, словно тайнопись на поднесенной к свече бумаге, проступало чувство, которое столько времени подавлялось. Уорик молчал, и Сильвия не произносила ни слова. Оба они подчинились власти неукротимого магнетизма – дара вечных небес пылкой молодости.

Уорик мог больше ни в чем не сомневаться. Разжав объятия, он схватил свою шляпу, быстро двинулся по