Настроения - Луиза Мэй Олкотт

– Нет, не отталкивай меня. Неужели ты думаешь, что я, причинив тебе такую сильную боль, смогу радоваться свободе, когда ты остался стареть в одиночестве. Верни мне прежнюю доброту, давай же поговорим как прежде, позволь, чтобы я раскрыла тебе свое сердце. Ты должен знать, сколько места в нем занимаешь. Тайна моя раскрыта, скрывать от тебя больше нечего, и я готова отдать все силы, шаг за шагом усваивая урок, который ты так терпеливо мне преподал.

– Ты не сможешь, Сильвия. Мы разведены с такой же определенностью, как если бы приговор нам был вынесен судьей и присяжными. Тебе никогда не удастся стать мне женой, чья любовь не знает сомнений. А я, пока в тебе есть хоть крупица сомнения, не могу оставаться твоим мужем. Мне нужно все или ничего.

– Адам предсказывал это. Он лучше знает тебя, чем я. Давным-давно дал мне совет честно, смело и откровенно поговорить с тобой. О, если бы только сейчас он оказался здесь, чтобы помочь нам.

Имя Адама, которое вырвалось из груди Сильвии как заклинание, зов о поддержке, обращенный к любящей, полной отваги душе, стало для Мура потоком вихря, раздувшим уголек ревности до бушующего огня.

– Тише, – сказал он изменившимся вновь голосом, и глаза его полыхнули. – Ты вольна говорить что угодно о нас с тобой, но об Адаме не хочу ничего слышать. Даже имени. Мужчины не обладают даром всепрощения, как вы, женщины. В самых лучших из нас порой таится такое, что вам и не снилось. Если мне суждено потерять жену, друга и дом, оставь мне, ради бога, хотя бы самоуважение.

Сильвия искала слова для ответа, но не находила. Да и какие слова могли бы утешить его? Дать мягкий совет, за которым блеснет луч надежды? Совет не придумывался. Взгляд ее устремился с мольбой к картине, изображающей Трех Богинь Судьбы. Глаза их были неумолимо холодны. Взгляд ее устремился дальше, к Владыке, никому не отказывающему в помощи. Она взмолилась безмолвно, прося покорности и сил справиться. Надежда ее на спасение воплотилась лишь в жалобном стоне, но Небеса этот стон услышали.

На смену смятению ей вдруг явилась способность так ясно понять себя, как не всегда поймешь, долгие годы накапливая солидный жизненный опыт. Она ощутила себя уверенной, защищенной, словно наставник, невидимый, но исполненный мудрости, помог ей обрести то, что сделает ее жизнь иной.

Закрыв лицо руками, она сидела, окутанная драгоценной причастностью к Главному Утешителю, детской в своей безусловности верой в Него, который не покидает нас, даже когда мы сами готовы покинуть себя.

Голос мужа вернул ее к действительности. И когда она подняла на него глаза, в ее взгляде он уловил терпение, до того трогательное, что не смог сдержать слез.

– Дорогая, – проговорил он ласково и участливо, именно тем тоном, каким всегда обращался к ней, пытаясь утешить. – Главное, что нам сейчас требуется, – тишина и покой. Мы должны хоть немного прийти в себя, а потом уж подумаем, как выйти из этой беды. Завершить то, что, по справедливости, не должно было начинаться. Прости меня, помолись обо мне перед сном и забудь, пока не проснешься.

Он открыл перед ней дверь, и когда она, проходя, подставила ему лицо для поцелуя на ночь, без которого они никогда не расставались с тех самых пор, как поженились, Мур приложил к ее губам ладонь.

– Отныне они не мои, а Адама, – сказал он, а затем поцеловал ее в лоб.

Сущая мелочь по сравнению с остальным, но именно после этого Сильвия осознала всю глубину утраты для них обоих. Она тихо двинулась дальше по направлению к своей комнате, уже изгнанница. Ей больше не было места ни в сердце мужа, ни в доме его, где никто и никогда больше не назовет ее счастливой хозяйкой.

Мур, не в силах оторвать глаз от поднимавшейся на второй этаж изящной фигурки, тихо плакал, как будто отзываясь слезами на ее «никогда». Она оглянулась, перед тем как исчезнуть за дверью. И Мур остался с великой своей печалью наедине.

Глава XVIII

Что дальше?

Опуская голову на подушку, Сильвия не сомневалась, что ей предстоит тяжелейшая ночь без сна, но едва она об этом подумала, как сон заключил ее в свои уютные объятия и крепко держал до самого утра. По комнате разливался солнечный свет, ранние птицы щебетали среди распускающейся листвы на ветвях, которые раскачивались перед ее окном. Только вот по пробуждении Сильвия не увидела ни приветственной улыбки мужа, ни утреннего цветка. Подушка Джеффри свидетельствовала, что голова его сегодня ее не касалась. Там лишь белела записка.

«Сильвия!

Я уехал к Фэйт и вернусь не прежде, чем усмирю в себе гордость и смятение. Только после этого мы с тобой увидимся, а пока оставляю тебе свой дневник. Он поговорит с тобой добрее и спокойнее, чем мне самому удалось бы сейчас, и тебе, наверное, станет ясно, сколько усилий я потратил, оберегая наш союз от столь сокрушительной неудачи. Теперь, когда мне остается, если выдержу, мужественное смирение, попытаюсь воспользоваться добровольной короткой ссылкой, чтобы она подготовила меня к куда более длительной, на которую я обречен. Посоветуйся с тем, кто тебе ближе и дороже меня. Каюсь, что по неведению так долго откладывал его и твое счастье, и верь: разрушить его сознательно никогда не посмел бы. Да пребудет Господь с тобой и ныне, и в будущем! Помни, что сердцем Джеффри Мура ты любима навечно».

Сильвия множество раз ощущала себя, пробуждаясь, несчастной, но никогда еще не охватывала ее такая печаль, а последующие часы привели к тому, что она повзрослела больше, чем за любой прожитый прежде год. В конфликте с самой собой ей даже не удавалось надолго присесть. Она то и дело вскакивала, бродила по дому, который, казалось ей, лишился души, когда хозяин его покинул. Каждая примета недавнего пребывания Мура терзала ее немым укором.

Спросить совета у родных она не хотела, предвидя, вне всяких сомнений, ответный взрыв осуждения, горя и разочарованности, который обрушится на нее. На данном этапе семья ничем не могла ей помочь. Близкие только повергнут ее еще сильнее в смятение, а то и лишат уверенности, с которой она отважилась гордо идти к новой цели, чем бы это ни обернулось.

Многим, возможно, задача освободиться от тяжких уз во имя благословенных кажется привлекательной. Сильвии, однако, самообман уже принес