Настроения - Луиза Мэй Олкотт

робкий, но тяжкий опыт сомнений. Чем больше свободы ей предоставлялось, чем благороднее проявляли себя оба близких человека, пока металось сердце ее от одного к другому, тем труднее было принять решение. С обеих сторон боролись за власть над ней любовь и великодушие, и ни одна сторона не побеждала. Теперь Мур отдалил ее от себя и не приблизит, пока не окажется свидетелем чуда, если такое возможно, и сердце Сильвии станет действительно целиком и полностью принадлежать только ему. «А вдруг возможно?» – задумалась Сильвия. Оставшись одна, она не ощутила радости свободы, наоборот, поняла, насколько нуждалась в поддержке мужа, до чего привыкла полностью на него полагаться, окутанная его идеальной любовью. Перспектива соединения с Уориком была желанной, но вместе с надеждой на счастье рождала сомнения и дурные предчувствия. Рассудок призывал Сильвию подумать о том, от чего раньше ее отгораживала завеса страсти. Вдруг она когда-нибудь устанет от вечного беспокойства Адама? Хватит ли у нее сил наполнить огромное его сердце теплом? Не подавит ли его мощный интеллект ее более слабый разум? Случись такое, разочарование неизбежно. И когда Сильвия задала эти вопросы совести, та, не задобренная взятками и обещаниями, дала ответ: «Да».

Еще существеннее ей казалось другое. Она по собственной воле передала свою свободу во владение другому. Закон ее волю к тому подтвердил, церковь одобрила, и нарушить обет было возможно лишь очень высокой ценой. Сделав ставку на брак, признать себя проигравшей? Осуждение общества, которое за этим последует, вряд ли под силу спокойно выдержать даже самым смелым. Сильвия живо представляла себе грядущие испытания. От одной мысли у нее, гордой и ранимой, все сжималось внутри. Любой язык обретет силу ранить ее, оскорбить презрением или унизительной жалостью, любой незнакомец получит право на критику, и сердце Уорика не станет для нее надежным убежищем от нападок.

Весь тот тоскливый день она боролась с натиском упрямых фактов, которые, как ни крути, не поворачивались светлой своей стороной. Вечер застал ее измученной и полной сомнений. Слишком взбудораженная, чтобы спать, она все же направилась к постели, надеясь больше не на покой, а на добрый совет, который порой приносит тишина ночи.

Путь ее пролегал через библиотеку. Целый день она избегала ее, как избегают места, связанного со страданиями, но сейчас шагнула в открытую дверь, густой мрак за которой казался ей схожим с тем, что она обрушила вчера на хозяина этого дома. Свет лампы в ее руках рассеял его. Тут ничего не изменилось со вчерашнего вечера, да и не могло. За порядком здесь следила только она сама, а сегодня ей оказалось не до домашних обязанностей. На подлокотнике косо стоявшего старого кресла валялся бархатный шлафрок Мура. Он всегда его надевал, когда они проводили вечера вдвоем с Сильвией здесь, в уютном семейном гнездышке. Она наклонилась, чтобы аккуратно сложить его, прижала щеку к нежному бархату, как когда они с Джеффри желали друг другу спокойной ночи. Взгляд ее упал на подушку кресла. Там что-то поблескивало. Она снова нагнулась и увидела толстую тетрадь со стальными застежками. Сверху лежали ярко-красный засушенный георгин и ключик. Вот о чем шла речь в записке. Джеффри оставил ей свой дневник – свидетеля усилий, которыми, по словам мужа, он старался уберечь их «союз от столь сокрушительной неудачи». Сильвия давно уже интересовалась содержимым этого запертого от нее томика, день ото дня пополнявшегося новыми записями, но Мур на все просьбы дать ей прочесть их отвечал: «Не раньше, чем завершится год. Видишь же, сколько еще здесь чистых страниц».

Совместный год их прервался вчера до срока, и Джеффри оставил ей тайного своего поверенного в комнате, которую они называли своим убежищем. Видимо, муж рассчитывал таким образом вместе с традиционным утренним цветком сгладить горечь столь резкого расставания. Она унесла дневник к себе в комнату, и там ей открылся роман о ее краткой замужней жизни, написанный сердцем мужчины, лежащим у нее как на ладони.

Странно вникать до того глубоко в личный опыт ближнего, когда прослеживаешь шаг за шагом за его чувствами, целями, мотивами поступков, страданиями от совершенных грехов, внутренней жизнью, шедшей бок о бок с той, что была видна тебе. Мур писал с полной искренностью, раскрываясь перед своим конфидентом весь, без остатка, ничего не утаивая, ибо дневник этот был для него безмолвным советчиком, в котором он так нуждался. Сильвия здесь представала существом поистине потрясающим. Муж наделял ее всеми мыслимыми дарованиями и достоинствами, с неустанным рвением пристально изучая и поклоняясь ей, словно святыне.

Восторг его доходил порой до той степени, что в прозе ему становилось тесно, и тогда чувства выплескивались в подобие сонета или песни. И это были не какие-нибудь беспомощные вирши, а чудесные стихи – временами торжественные, временами проникновенно лирические. Вот уж и впрямь ошеломляющее открытие. Поэтические фрагменты растрогали Сильвию до глубины души. Как же раньше мимо нее проходил его дар? Столь яркий, а главное, посвященный лишь ей одной. Она, Сильвия, была его единственной лирической героиней и многое узнала теперь о себе самой и о нем из созданных им звучных образных строф. Скорбь ее росла вместе с упоением. Вчерашним ударом его сокровенный поэтический мир был безжалостно разрушен. И этот удар ничем не смягчить. В ответ на чистое золото его любви она платила лишь серебром дружбы.

Дневник владел ей всю ту бессонную ночь. Она лежала с ним, как Тицианова кающаяся Магдалина или Мария на полотне Корреджо. Тетрадь в руках. Свет лампы падает на золотистые волосы и полные меланхолии глаза. Сцена, достойная своей выразительностью гениев Возрождения. Она читала целую ночь, не утешаясь написанным, а черпая из него новое осознание себя, потому что Мур открывал ей не ту Сильвию, какой она была в действительности, а ту, какой может стать.

И с поворотом ключа, которым вновь было заперто на замок неоконченное повествование Мура, Сильвия-девочка умерла, уступив место Сильвии-женщине.

Небо уже окрасилось розовым светом зари, когда она вспомнила слова кузины Фэйт. Время нужды в ее помощи наступило. Если Джеффри решил найти у нее поддержку в беде, почему бы и ей за ним не последовать? Кто лучше, чем эта мудрая, рассудительная женщина, посоветует, как жить дальше?

Под лучами только что взошедшего солнца Сильвия направилась сквозь холмы к дому Фэйт. Жизнерадостная, веселая, деятельная, мало что требующая для себя, но щедрая милосердием и готовностью им делиться с другими, мудрая эта душа жила в одной из ложбин, где ее серый коттедж лепился к склону горы. Тихая обитель, под крышей которой уютно и защищенно ощущали себя две