Настроения - Луиза Мэй Олкотт

руки и обратив мрачный взгляд в одному ему ведомую даль, откуда, похоже, надеялся получить поддержку и помощь. И от его сурового стоицизма на Сильвию повеяло таким огромным страданием, что она легче перенесла бы, стань его горе исступленным. Она спохватилась, что так и не успела поведать ему об испытанном ею самой после его поспешного отъезда. Пусть же узнает теперь. Женский инстинкт подсказывал ей, что, возможно, рассказом о собственной боли она утишит его боль.

И она рассказала ему обо всем, а завершив свой рассказ, проговорила:

– Теперь подойди ко мне, Адам, и позволь попытаться тебя утешить.

Инстинкт не подвел Сильвию. Боль ее, пробившись сквозь плотную завесу тумана, сотканного из его скорби, утраченных надежд и стоицизма, стала ему хоть горестным, но утешением. И когда легла на руку Уорика дружеская рука Сильвии, рука, готовая поддержать, пока он вновь не увидит свет, он вышел из оцепенения. Лицо его вспыхнуло от нахлынувшей бури эмоций. Руки задрожали, и следом с ним случилось то, чего Сильвия никак не могла ожидать от Адама Уорика. Едва простерла она к нему руки, голубые его глаза наполнились слезами, и он упал перед ней на колени, явив собой образ страдания, ни разу Сильвией за ее короткую жизнь ни у одного мужчины не виданного. Он разрыдался как женщина.

Наделенный огромной физической силой и добродетелями, Уорик был в равной степени наделен страстями, которые в нынешней кризисной ситуации достигли такого накала, когда сдержать их оказалось невозможно. Минуя волю, они искали выхода либо в гневе, либо в жарком увещевании, либо в детской несдержанности. С гневом он боролся безмолвно. Увещевания, после того как слова Сильвии изменили весь ход событий, были бессмысленны. И он оказался достаточно мудр, чтобы позволить столь опасно клокочущему в нем горю излиться милосердными слезами, чье волшебство погасило огонь, облегчив гнет горечи и превратив упреки в слезы на щеках. Наилучший исход и для него, и для Сильвии, которая мысленно признавала это, склонившись к нему и легонько поглаживая по темно-каштановым волосам. Слабое на первый взгляд утешение, но крайне значительное, если учесть контекст, ибо происходящее между ними сопровождалось мелодией горна. Она то становилась громче, взлетая на очередной пик горы, то почти затихала в низинах, но даже и тогда ее было слышно. Мур добросовестно подавал Сильвии сигналы, чтобы она не сбилась с пути. Час назад они стали бы для нее такими желанными, но теперь, пик за пиком приближаясь к ней, звучали как диссонирующий аккомпанемент тому, что происходило здесь. И если Сильвия при звуках знакомой мелодии тихо вздыхала, то на израненное сердце Уорика музыка проливалась утешительным бальзамом, и он жадно вслушивался в нее и в эхо, которое вторило ей, затухая потом постепенно до тихого бормотания. Так близкий друг, отнявший у Уорика счастье, стал для него благодаря своей игре словно Орфеем, усмиряя в его душе дикаря и возвращая гармонию.

Вскоре Уорику удалось обрести равновесие. Ведь дух человека, который с неистощимым рвением укрепляет в себе добродетель, стоек и перед несчастьями, и перед соблазнами, и перед недугами. Он поднялся на ноги. Взгляд его после очищающих слез просветлел. И к прежнему мужеству словно прибавилось что-то еще после того, как он позволил себе на мгновение побыть ребенком. По-детски горькие слезы не дали ему опуститься до несправедливых обвинений и обид. Он смиренно перенес удар, после которого оказался опустошен, но не сломлен.

– Будь уверена, Сильвия, я утешился, и больше мы можем об этом не говорить. Теперь еще вот что. Встречи с мужем твоим пока избегу. Расскажи ему обо всем сама, как тебе представляется лучшим. Я же, повинуясь животному инстинкту, ухожу. Всегда предпочитаю переживать страдания в одиночку. И помни, пожалуйста, я снимаю с тебя вину и верю, что смогу черпать отныне счастье свое в памяти сердца… Джеффри позволил бы это. Его самого ведь прежде постигло то же, что сейчас меня.

И, склонившись к Сильвии, Уорик заключил ее в объятие, отличавшееся от прежних его объятий, как отчаяние отличается от восторга. Это продлилось только минуту, однако вся страсть, которую он нес к ней целый год, и вся боль успели прорваться.

– О моя Сильвия, как труден отказ от тебя! – горестно выкрикнул он наконец.

А затем добавил с проникновенной верой и убежденностью, которыми она тут же прониклась:

– Слава Создателю, что нам уготована будущая жизнь и мы сможем исправить в лучшем мире ошибки, совершенные здесь.

С этими словами Уорик двинулся прочь, не оглядываясь, пока рюкзак, так радостно сброшенный им с плеч по пути к возлюбленной, вновь не оказался у него за плечами, а посох – в руке. Стоя на краю гранитной чаши, которую впору было назвать чашей скорби, он заглянул в ее глубину. И тут сквозь облака затянувшие небо, пробился сноп солнечного света. Мощное тело и массивная голова Уорика засияли в нем. Он с мужественной улыбкой махнул рукой Сильвии, прощаясь. Последний взгляд. И последний жест. Сердце у нее сжалось от боли, что была намного острее жалости, и слезы гораздо горше, чем от самого сильного сожаления, застлали глаза. Она повернулась в ту сторону, откуда неслись радостные звуки горна, будто хотела унять их. А когда снова глянула на скалу, и Уорик, и солнечный свет исчезли, оставив ее в одиночестве и тени.

Глава XIV

Праздник у камина

– Кузины Фэйт сегодня не будет. Видимо, не рискнула из-за дождя переправляться на остров и позже вряд ли рискнет, так как собиралась приехать к нам одна, – сказал Мур, вернувшись однажды октябрьским вечером после бесплодной поездки за ожидаемой гостьей.

– Дождь вечно мешает тому, что мне хочется, – уныло отозвалась Сильвия, а про себя добавила: «Не многовато ли в моей жизни плохой погоды?»

– Брось печалиться. Давай забудем про дождь и сами себе устроим солнечную погоду, как дети.

– Хотелось бы мне снова стать счастливым ребенком.

– Вот в детство и поиграем. Сядем на коврик, поджарим кукурузу, наколем орехов, испечем яблоки, и станет нам весело, несмотря на ветер и непогоду.

Лицо Сильвии просветлело. Выдумка мужа пришлась ей по душе и своей неожиданностью, и тем, что в таком приятном времяпрепровождении можно было отвлечься от не слишком радостных мыслей. Глянув на свое непривычно солидное и надетое соответственно случаю платье, она улыбнулась.

– Вообще-то я не очень сейчас похожа на ребенка, но могу попытаться, вдруг получится.

– Давай ощутим себя детьми, насколько это возможно, и попробуем выглядеть как они. Ты ведь любишь всякие переодевания и новые роли. Вот и преврати себя сейчас в девочку, а я пока быстренько превращусь