Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

себе Басана, что ей показалось, будто он стоит перед ней — невысокий, ладный, смуглолицый, кареглазый, улыбающийся. Вот он прищурился и позвал ее: «Эй, Сараханам!»

Сзади послышались шаги. Сараханам обернулась. Над нею стоял отец.

— Ты что, не слышишь? — сказал он. — Идем домой.

Субботний вечер. В комнате стоит тишина. Мерно тикают часы, где-то в углу нудно жужжит муха.

Басан курит, лежа на диване. Кажется, что он очень внимательно следит за голубым табачным дымком, который клубами поднимается вверх и тает под потолком. Дым голубой, как небо в далеком Кобдо, где осталась Сараханам.

Когда Басан уже сидел в машине, Сараханам сжала его руку и тихо сказала: «Счастливого пути». Больше ничего. Может быть, когда машина уехала, она даже плакала, но пока они стояли, в глазах Сараханам не было слез. Басан заметил, что она стеснялась его товарищей, которые работали вместе с ним и пришли его проводить. Когда машина поднялась на перевал, он оглянулся. Сараханам стояла все на том же месте. День был пасмурный, на вершины гор спустились облака, и фигурка Сараханам скоро исчезла из виду. Да, совсем нехороший был тогда день. А какой замечательный тихий вечер сегодня, как хорошо сейчас должно быть в Кобдо! По шумным улицам этого веселого города, обсаженным огромными развесистыми деревьями, идут, весело переговариваясь, казашки в белых покрывалах, казахи в больших широкополых шляпах, украшенных перьями филина, торгоуты в широких черных вышитых дэлах, дербэты в высоких шляпах, тувинцы в круглых шапочках, узбечки в пестрых полосатых платьях. И Сараханам тоже, наверное, вышла погулять. Может быть, она думает о нем, о Басане. Как-то она теперь учится? Если хорошо кончит школу, то поступит в институт…

Там, в Кобдо, именно в такие вечера они вдвоем уходили гулять за город, захватив с собой арбуз. Они взбирались на разрушенные стены старинной крепости, спускались в ров, окружавший ее. Когда-то, очень давно, эту крепость занимала маньчжурская армия, но легендарный Хатан-Батор Максаржаб наголову разбил захватчиков и освободил родной край. Сараханам и Басан садились под одним из высоких деревьев. Они разговаривали о своей свободной, счастливой жизни, прислушиваясь к шелесту листвы. Казалось, столетние великаны хотели рассказать людям обо всем, чему они были свидетелями, — о том, как отважно дрались монголы за свою свободу, не щадя жизни, как били они врагов. Потом Басан разрезал сочный арбуз, они с удовольствием съедали его и шли в город…

Басан встал с дивана, посмотрел в окно. На матово-сером, еще не потемневшем небе поблескивают редкие звезды. По улице не спеша идут люди. Слышен разговор. В тишине вечера голоса кажутся неестественно громкими. Откуда-то издалека донесся гудок паровоза.

В тусклом свете коптилки сидят два старика. Один из них — отец Сараханам, другой — богач Усэев, который собирается жениться на его дочке. Сараханам ушла в кино, и они решили, пока ее нет, обо всем договориться.

— Мы это сделаем тайно, без шума, — тихо говорит Усэев. — Если узнают сомонные начальники, плохо будет. Обязательно нужно скрыть. Если до ушей здешних аратов дойдет это дело — хлопот не оберешься. Скажут, мы оба нарушили закон, договорились о калыме. Особенно достанется мне: пойдут толки, что я купил себе жену. Тогда совсем плохо будет, совсем беда.

— Что же нам делать? — спрашивает отец Сараханам.

— Как, что делать? Ведь мы же с тобой сошлись на ста кобылицах! Каждый год ты будешь получать по десять кобылиц, как будто я их тебе продаю. Через десять лет получишь всех, и мы с тобой будем в расчете: кобылицы — твои, Сараханам — моя.

— Я не о кобылицах говорю, — озабоченно сказал отец Сараханам. — Моя дочь очень упрямая девушка, боюсь — не уговорить ее.

— Слушай, — Усэев придвинулся ближе. — Хашхавай раньше был ламой. Он знает всякие заклинания. Пусть он почитает священные книги и сделает жертвоприношение, тогда ты легко уговоришь Сараханам. Ты скажи ей: дочь моя, выходи замуж за этого человека, ничего не будешь делать, поживешь сладко и в почете, одеваться будешь в самые дорогие, в самые красивые шелка. Она ведь молода и, если как следует поговорить — непременно согласится.

В этот момент вошла Сараханам.

Она посмотрела на замолчавшего Усэева, потом повернулась к отцу и сказала:

— Папа, вы еще не спите? Уже поздно, давайте ложиться. — Она бросила взгляд на Усэева и добавила: — А вы, почтенный, что это так засиделись с моим отцом?

Усэев не ответил.

Сараханам подошла к постели. Усэев молча глядел на нее, как будто чего-то ожидая. Она поймала его пристальный взгляд и тоже села. Усэев, не говоря ни слова, поднялся и ушел. Сараханам заперла за ним дверь на крючок.

Когда она легла, перед ее глазами снова возник экран, и она стала вспоминать только что виденный фильм, кадр за кадром. Это был фильм о Советском Узбекистане. Так, в думах о счастливой жизни советской молодежи, и уснула Сараханам.

Однажды в полдень Сараханам и ее отец сидели дома.

— Папа, откуда у нас эти новые вещи? Что значат все эти приготовления? — спросила Сараханам.

Отец серьезно посмотрел на нее.

— Я больше не буду от тебя скрывать. Вот какое дело: отец твой уже стар и с каждым днем приближается к своему будущему дому — к могиле. И я хочу, пока жив, выбрать тебе в жизни дорогу.

— И как же вы собираетесь сделать это?

— Я хочу соединить твою жизнь с жизнью одного хорошего человека. Ты выйдешь замуж.

— Замуж? За кого же?

— За Усэева.

Сараханам вздрогнула.

— За какого Усэева?

— Как, за какого? За того, который занимается торговлей.

Сараханам вскочила на ноги.

— Папа, что вы говорите? Или я ослышалась?

— Когда двое нравятся друг другу — возраст не имеет значения.

— Папа, милый, как можно говорить о моей любви? Не могу я любить этого человека. Я сама выберу себе мужа.

Старик нахмурил брови. Что ей сказать? Ведь он дал Усэеву слово.

— Пока я жив, будет по-моему, а не по-твоему. Нечего разговоры разводить. Лучше начинай готовиться. Через неделю свадьба.

На глаза Сараханам навернулись слезы. Она выбежала из комнаты.

По гобийской степи в сторону Улан-Батора мчалась грузовая машина. В кузове сидели люди.

Загорелая девушка с двумя длинными косами запела песню:

Древние горы Хангая

Дремлют под шапкою снежной,

Склоны их — в шубах зеленых

С каймою лазурного рек…

Просторы Хангая бескрайни,

Привольно здесь скотоводам,

Наполняя сердца их весельем,

На взгорьях пасутся стада.

Кончив петь, девушка посмотрела на соседей и смутилась.

— Эту песню передавали по радио, — сказала она, словно