Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

— Только и осталось от него прозвище.

— Крепкое животное…

— Слов нет, славный был конь.

Гнедой лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, смутно улавливая в разговоре людей то похвалу, то осуждение. Несколько раз он пытался подняться с земли, но не мог. Даже открыть глаза был не в силах.

Тем временем телегу разгрузили. Гнедого освободили от упряжи. Бедняга дрожал всем телом, кости у него ныли, казалось, болит каждый волосок. Гнедой осторожно переступил копытами. Ноги как будто держат. Боясь упасть снова, он еще долго перебирал ногами, прежде чем уверился, что крепко стоит на земле.

— Постарели мы оба, и я, и Гнедой. Трудно стало тянуть служебную лямку. На пенсию, видно, пора.

— Коню твоему, да, а тебе с какой стати?

— Куда же девать беднягу Гнедого?

— Отдай его в загон для подкормки. Там много старых лошадей. За зиму его малость подкормят, а там на бойню сдадут.

Во время этого разговора Гнедой беспокойно двигал ушами и тихонько ржал. Заметив это, хозяин подошел к нему, снял с него хомут. Гнедому все не верилось, что он на свободе и твердо стоит на ногах. На всякий случай он не стал далеко отходить, но хозяин поднял плеть, и Гнедой осторожно пошел по дороге, не подозревая, что навсегда закончилась его трудовая жизнь и он получил свободу.

На следующее утро Быстроногий Гнедой как всегда перешел мост через Толу и направился было к заводу, но тут появился верховой и погнал его к откормочному загону. Гнедой не очень удивился. С наступлением зимних холодов, когда выпадал глубокий снег, тягловых лошадей не выгоняли на дальние пастбища, а оставляли в этом дворе и кормили сеном. Но ведь снег пока не глубокий, что же случилось? Несколько дней Гнедой провел в загоне. Что и говорить, хорошо было не таскать тяжелую телегу, а стоять в тепле и жевать сено. Ни труда тебе, ни заботы. Хозяин совсем не показывался, да и вообще никто не обращал внимания на Гнедого. Других лошадей каждый день запрягали в телегу или седлали для верховой езды. Гнедому даже завидно было, он соскучился по привычной работе. И днем, и ночью ворота загона были крепко заперты. Перескочить через забор или сломать его у Гнедого уже не было сил. В конце концов он совсем затосковал. Тело у него обмякло от вынужденного безделья, все кости ныли, и единственное, чего ему теперь хотелось, это снова очутиться в упряжи.

Долго держали Гнедого в загоне. Выйти из него он не мог, как ни старался. С тоскою слонялся он вдоль забора, как вдруг заметил, что ворота открыты. Неслышно ступая, он осторожно вышел и огляделся. Ночь была темная, ни зги не видно. Гнедой наугад пошел в сторону завода. Хорошо было выйти на вольный простор, пощипать травку, подышать свежим степным воздухом. Гнедой наслаждался свободой всю ночь, а утром, в обычное свое время, подошел к заводским воротам, думал, что они сейчас распахнутся. Но ворота были закрыты. За воротами стояли двое и разговаривали. Вначале они не заметили Гнедого. Потом один из них вдруг воскликнул:

— Это, никак, Гнедой Гэлэгравдана!

— Точно, Быстроногий Гнедой… Совсем одряхлел…

— Я его и не помню другим. Сколько работаю на заводе, он всегда таким был. А я здесь почти двадцать лег.

— Что это он посматривает на нас?.. Может, понимает наш разговор?

— Давай проверим.

— Эй, мерин, ты что здесь делаешь?

Гнедой продолжал смотреть на них умным, тоскующим взглядом.

— Смотри, какие у него глаза. Видать, доставалось ему от этого бешеного.

— Ты о ком говоришь?

— О Гэлэгравдане… Он в молодости бешеный был.

— А за что на такого коня злиться?

Услышав имя хозяина, Гнедой настороженно поднял уши.

— Смотри-ка, услышал имя хозяина и сразу уши навострил. Лошадь и в самом деле умное животное. Небось хозяина пришел искать. Пропусти-ка беднягу.

Ворота открылись. С трудом передвигая натруженные ноги с растоптанными, разбитыми гвоздями копытами, на которых болтались остатки подков, Гнедой осторожно вошел в ворота.

— Бедняга! Правильно говорят: старость — не радость.

— Раньше, бывало, только откроются ворота, рысью бежит. А теперь еле ноги таскает.

Гнедой вошел во двор и поплелся в свой угол, где обычно стояли телеги и лежала сбруя. Но сейчас там не было ни лошадей, ни телег… По земле лужицами растекалось вонючее машинное масло, везде валялись зубчатые шестерни, старые, рваные шины. В этом углу двора всегда было жарко, а сегодня — особенно. Но Гнедой чувствовал себя здесь уютно и привычно. Ночью в степи он продрог, а сейчас согрелся, и от радости тихо заржал. Потом, опустив голову, стал дремать.

Целый день мимо него проходили люди. Услышав шаги, Гнедой открывал глаза, но люди все были незнакомые. Правда, нет-нет да и попадалось знакомое лицо, но имени он не знал. Люди бросали беглый взгляд на коня, удивлялись и молча шли дальше.

К вечеру сонливость у Гнедого прошла. Рабочий день кончался, и Гнедой стал поджидать хозяина. Рабочие приходили, уходили, но хозяина среди них не было. Наступили сумерки. Раньше, бывало, хозяин допоздна не отпускал коня на пастбище, держал на бойне. Появлялся он поздней ночью, когда на небе ярко светили звезды, грузил на телегу что-то мягкое, мокрое, пахнувшее какой-то кислятиной, и трогал Гнедого. И сейчас Гнедой, как и в прежние дни, терпеливо ждал своего хозяина…

Между тем поднялся ветер, он все крепчал, а после не на шутку разбушевался. Сухой колючий снег залеплял глаза. Мороз становился все сильнее, стылая земля жгла копыта. В молодые годы Гнедому такой мороз был нипочем, а сегодня он вдруг почувствовал, что коченеет. И не только потому, что был стар, просто он долго находился в теплом загоне и отвык от холода. К тому же он проголодался и ему захотелось в теплый загон, где стоял стог сена. Он сделал шаг, но чуть было не упал, ноги словно вросли в землю. Гнедой сделал еще шаг и остановился — понял, что не дойдет. Ноги у него совсем окоченели. От последнего напрасного усилия сдвинуться с места голова у Гнедого закружилась, застучало в висках. Он хотел громко, как когда-то, заржать, чтобы горы и степь отозвались эхом, но в горле как будто стоял ком; хотел пробежаться рысью, но не мог даже хвоста поднять. В ушах шумело. Верно, Гнедому показалось, что кто-то идет. Уж не хозяин ли? Но у Гнедого не было сил поднять глаза. Даже тихонько заржать он не мог. Единственное, что осталось, это лечь. Но ему, Быстроногому Гнедому, рожденному гордым и сильным, не пристало лежать