Наша кровь - Хесус Лара

— Объясни-ка нам, Томас,— сказал Дони,— почему этот адвокат не потребовал от нас денег?

— Потому что он товарищ.

— Что это значит? Кого так называют?

— Тех, кто борется за всех обездоленных и угнетенных.

«Выходит, что адвокат — коммунист, как и Томас»,— подумал Туми про себя. Но вслух ничего не сказал. Верно, такая же мысль промелькнула у всех, и с тех пор никто не обращался к Шахтеру со словом «приятель», все называли его «товарищ».

День близился к концу, пора было собираться в путь. Но Шахтер уговорил делегатов остаться еще на день. Долго уговаривать их не пришлось, всем хотелось о многом посоветоваться с Шахтером, ведь, в сущности, никто не успел выложить, что у него на душе. Томас повел друзей в Каракоту, и там, усевшись на корточках вокруг огромного котла с жареным мясом, крестьяне отдали дань вкусному блюду. Потом Шахтер повел их к себе. Его жилье оказалось значительно теснее, чем комнатка Микиты. Там стояла деревянная кровать, застланная старым одеялом, стул и стол, заваленный книгами. Эта клетушка, вспомнилось Туми, точь-в-точь похожа на жилище его школьного учителя.

По старому обычаю гости примостились у стены на корточках, и каждый вытащил свой мешочек с кокой. Томас угостил друзей ароматными сигаретами; сигареты не понравились им, однако все закурили. Между тем Туми принялся подробно рассказывать о схватке с людьми из Саукапанпы. Шахтер слушал с напряженным вниманием, не пропуская ни одного слова, когда же рассказчик умолк, долго смотрел перед собой немигающим взглядом.

— Вы здорово рисковали,— проговорил он,— но к этому вынудили вас обстоятельства. Так или иначе, вы приобрели отличный опыт. Вам удалось добиться того, что желание народа восторжествовало над произволом жалкого Ублюдка из Саукапанпы, а главное, вы убедились, что можно и нужно добиваться союза с другими объединениями крестьян. Думаю, они поддержат вас и в других, более важных случаях. Укрепляйте же этот союз, вовлеките в него всю долину. Кое-кто из товарищей уже работает в этом направлении.

Туми испытал некоторое разочарование. Ведь борьба разгорелась из-за несправедливого приказа Ублюдка, а товарищ Томас даже не заикнулся об этом.

— А как ты считаешь,— спросил Туми Шахтера,— правильно ли он поступил со мной?

— Совсем неправильно. Это вопиющая несправедливость. Ни в одном из пунктов земельной реформы нет таких ограничений. Но они пытаются обездолить не только тебя, а очень многих. Кое-кто норовит разжечь ненависть между арендаторами и мелкими собственниками. Похоже, что таков лозунг правительства; цель ясна: отвлечь внимание крестьянина от защиты его кровных интересов, от борьбы за надел и право собственности на землю. Чем ожесточеннее и длительнее будет эта борьба, тем легче будет правительству отсрочить, а потом и вовсе отменить проведение земельной реформы. Твоим случаем, Туми, займется адвокат на судебном разбирательстве.

Между тем комнатушка потонула в сумерках.

— А сейчас,— сказал Шахтер, вставая,— пойдем и поищем, где вам переночевать.

Все устроились в разных местах. Кто у рабочего, кто у студента, а кто в доме школьного учителя. На другое утро спозаранку Шахтер отправился собирать своих друзей и проводил их до стоянки грузовика. Все благодарили Шахтера за заботу. По дороге они стали наперебой расспрашивать друг друга, как прошла ночь. Раздались смех, шутки.

Туми попал в рабочую семью с тремя малышами. Сердечные люди. Они кончали ужинать, когда Шахтер привел к ним гостя. Жена поспешила раздуть едва тлевший в очаге огонь и, хотя Туми уверял, что успел поужинать, принялась что-то стряпать. Такого вкусного ужина ему в жизни не приходилось есть, вдобавок он получил еще полный стакан чичи. Когда пришло время укладываться спать, хозяева устроили гостю в той же комнате — второй у них не было — отличную постель на полу из своих одеял. Перед сном рабочий рассказал гостю, как надо бороться, чтобы семья не голодала, а дети ходили в школу, как необходимо неустанно воевать против жадных до прибыли хозяев, для чего созданы союзы и чего добиваются бастующие. Самое главное, по его словам, это суметь объединить людей, чтобы вместе вести борьбу. Рабочий называл Туми товарищем, и Туми начинало нравиться это слово. Товарищ звучало ласково и дружелюбно, пожалуй, так же ласково, как индейское слово «вауке».

Исмичу попал к студенту, молодому парню с живыми глазами, весельчаку и балагуру. Студент мог говорить часами и решительно обо всем. Исмичу слушал хозяина дома очень внимательно, однако сейчас ничего не мог припомнить из его рассказов. В голове мелькали отдельные мысли, обрывки фраз, все смешалось, точно в кипящем котле. Парень повел его ужинать в закусочную. В разговоре он называл его товарищем, а ведь это слово звучит куда лучше, чем приятель, с которым к тебе обращаются в Саукапанпе; как-то сердечнее и внушает больше доверия. Дома студент сказал гостю: «Товарищ, ты останешься спать здесь, на моей кровати, а я переночую у друзей», и, не слушая никаких доводов гостя, взял и ушел. Тут перед Исмичу встал вопрос: как быть? Постель сверкала безупречной чистотой. Если ляжешь, обязательно запачкаешь. Но не сидеть же всю ночь на стуле! В конце концов, сняв верхнее одеяло, он лег и укрылся своим пончо. Постель оказалась такой мягкой, что тело его проваливалось куда-то. Исмичу почти всю ночь глаз не сомкнул.

А у Илаку вышло и того лучше. Он попал к школьному учителю, который поместил его одного в комнату старшего сына. Комнатка небольшая, но так красиво убрана, что и описать невозможно. Долго он сидел на подоконнике, уставившись на чудесное покрывало, от которого просто в голове мутилось. Забраться в эту прекрасную кровать он не посмел, боялся оскорбить приютивших его хозяев, разгневать их. И когда сон окончательно сморил беднягу, он растянулся на ковре и укрылся своим пончо. Учитель, привыкший рано вставать, показался на пороге как раз в ту минуту, когда гость открыл дверь; при виде нетронутой постели сердце хозяина переполнилось горечью. Пристыженный Илаку поглядывал на него с опаской, смутно сознавая, что совершил непростительную ошибку.

— Товарищ,— начал школьный учитель, устало опускаясь на край кровати,— я понимаю. Тебе никогда не доводилось лежать в такой постели, и ты думаешь, что на это имеют право только люди особой касты, баловни судьбы, до которых тебе далеко. Ты в жизни не знал ничего, кроме глинобитной лежанки, покрытой овечьей шкурой, и думаешь, что лишь на это и имеешь право. Нет, товарищ. Мы, бедняки, имеем право на все, только богачи не желают этого признавать. Они живут за наш счет,