Наша кровь - Хесус Лара

оборот. Люди с живым интересом и одобрением слушали отчет Туми вплоть до рассказа о том, что им так и не удалось получить у министра обещанный приказ. Здесь долготерпению наступил конец, казалось, оно вот-вот лопнет, как туго натянутая струна. Весть о борьбе крестьян из Потоси и гибели Кавиньи накалила атмосферу до предела. Раздались негодующие крики.

— Вот он, президент, наш родной отец! — с яростью бросил один.

— Замечательный президент! — подхватил другой.— Сегодня дает, назавтра отнимает.

— Наговорил с три короба, а потом на попятный. Чистое издевательство над бедняками!

Покрывая общий гул, раздался громкий возглас:

— Неужто мы дадим поступить с нами, как с потосинцами?

— Никогда-а-а! — загремело в толпе.

— Неужто потерпим, чтоб вернулся Кастильехо?

— Никогда-а-а!

В воздухе, как выстрел, грянуло:

— Сжечь усадьбу!

В тот день крестьяне собрались не в большом доме, а на деревенской площади. Руководителям союза не удалось удержать толпу, которая потоком хлынула через поле к усадьбе. Они только успели кинуться вперед и обратиться с призывом к наиболее благоразумным; по счастью, таких оказалось немало, и в конце концов беду предотвратили.

Дом не был сожжен; но после полудня двери в хижинах руководителей не закрывались. Все были готовы своей кровью защищать не только урожай, но и целиком поместье. Кто-то подал мысль, что хорошо бы заняться военным обучением, ведь почти никто не умеет обращаться с оружием, а, видать, скоро дойдет и до этого. Другие твердили, что надо бы укрепить связь со всеми союзами долины, заручиться их поддержкой и начать борьбу против тех, кто пытается вернуться вспять и лишить крестьян их законных прав.

5

Когда Фортуна позвала семью ужинать, Туми неожиданно воскликнул:

— Вот здорово, совсем позабыл! Подожди-ка с ужином, Фортуна, к нам должен прийти гость.

— Как? — с неудовольствием буркнула жена.— Опять Шахтер? И что это он повадился ходить к нам и только к нам? Мало, что ли, других хижин в деревне?

Туми пристально посмотрел на жену. «Бедняжка вконец запугана,— подумал он.— Чему тут удивляться, она немало настрадалась». А вслух сказал:

— Не бойся, Фортуна. Теперь все обойдется благополучно.

— Дело не в этом, Туми. Совсем не в этом. Ему просто незачем сюда ходить.

— А что случилось? Ничего не понимаю.

— Потом поймешь. Сейчас давай ужинать. Я тебе все объясню.

Между тем Микита понуро молчала; сердце ее сжалось в комочек, но, желая подбодрить себя, она мысленно твердила: «Я на все готова. Мне ничего не страшно». Отец сидел, задумавшись, а Фортуна, отложив часть кушанья в миску, поручила Хуанчо поставить ее на очаг в кухне.

Едва семья поужинала, Фортуна велела дочери отнести свои пожитки под навес и распорядилась, чтобы дети ложились спать: все матери считают, что не следует вести важные разговоры при детях. Но не успела она и рта раскрыть, как появились дядя Хасу и Тули. За ними вошли другие руководители союза и под конец — дядя Агапу. Как и всегда, гости примостились у стены на корточках и при свете лампы стали жевать листья коки.

Шахтер пришел раньше обычного. Здороваясь с ним, Илаку спросил, не выслеживал ли его кто-нибудь.

— Об этом нынче можно не беспокоиться,— ответил Томас.— Противник редко повторяет дважды подряд свой набег. Он знает, если в первый раз сорвалось, то и во второй лучше не будет.

— Ты говоришь, сорвалось? — с удивлением спросил дядя Агапу.— Да ведь они нас здесь почти насмерть забили.

— Они приходили не за этим,— вмешался дядя Хасу.— Им хотелось приволочь нас в Саукапанпу.

— Еще бы! — подтвердил Исмичу.— Но затрубил рог, раздались выстрелы, и план их провалился.

На этот раз ужин внесла в комнату не Микита, а сама хозяйка.

Совещание продолжалось недолго. Договорились кое о чем на следующее утро. О некоторых мерах на всякий случай. Потом разошлись.

Туми хотел еще посидеть и поговорить с Шахтером; но тот сказал:

— Не знаю, хорошо ли, что я часто бываю в твоей семье. Может, тебе придутся не по душе мои планы, если ты узнаешь, что я задумал.

Туми обомлел, у него даже голова перестала работать — так бывает с часами, когда лопнет пружина.

— ...Но Фортуна тоже должна выслушать меня...

Недавние слова жены молнией озарили сознание Туми. На память пришли разные мелочи из той поры, когда Микита лежала в больнице.

— Что ж, говори,— прошептал он едва слышно, а сам пошел за женой. «Этим и должно было кончиться,— мелькнуло у него в голове, когда он проходил через двор.— Только дурак не догадался бы».

Фортуна еще не ложилась. Сидя по индейскому обычаю на постели, она молилась и ждала, когда ее позовут. Она молча вошла в комнату и села на пол в углу. Брови ее насупились, глаза уставились в одну точку, помертвевшие губы сжались. Словом, тут нечего было надеяться на благоприятный ветер.

Шахтер заговорил. Но не так, как бывало на собраниях, а заикаясь, неуверенным, дрожащим голосом, словно все заготовленные слова смешались у него в мешке и вытащить подходящее никак не удавалось. Туми смотрел на своего друга и диву давался. «Просто не верится,— думал он,— что передо мной Томас, этот замечательный парень, толковый, уверенный в себе. Вот что делает любовь с мужчинами». Паренек говорил о своей любви к девушке, как она возникла, окрепла и какие у него планы. Он сравнивал свое чувство с деревом — оно родится из семени, потом семя пускает корни, стремится ввысь, к свету, превращается в мощный ствол, ветвится. В своем смущении Томас не знал, как лучше выразить силу своей любви, и закончил поэтическим образом: только топор смерти способен свалить это дерево.

Туми опустил голову в глубоком раздумье, как тогда за ужином. Фортуна по-прежнему сидела неподвижно, глядя в одну точку. Томас через силу пролепетал:

— Я хотел бы жениться... И прошу вашего согласия...

— Сразу я не могу ответить,— сказал после длительного молчания Туми.— Не могу ответить, потому что не знаю, любит ли тебя моя дочь.

— Твоя дочь! — крикнула Фортуна с болью и гневом.— Да она без ума от него! Понимаешь, без ума! Только о нем и говорит! — Тут мать разрыдалась.— Она, моя правая рука, она, которая уже всему научилась и заменяла меня в доме, когда я уходила...

— Не плачь, Фортуна,— сказал Туми, стараясь утешить жену.— Слезы — плохая примета перед свадьбой.