Царь Скорбь - Джо Хилл

– А если вот как. Принесите мне кофе.

Медбрат хмыкнул:

– Вам хочется кофе? Могу принести лучшего, из колумбийских сортов. Однако нам нужна информация. Вы готовы с нами сотрудничать?

– Неужто Валентин после вчерашнего хочет повидаться со мной еще разок?

– Если вы готовы говорить, не сомневаюсь, он будет слушать в оба уха, – заверил ее медбрат.

– В оба? – хмыкнула Донна. – Так присылайте его. Попробуем помириться.

«Том Селлек» захохотал во весь голос.

– Что-то уж больно просто, – пробормотал он, прежде чем выскользнуть в коридор, затворив за собою дверь.

9

Как Донна отгрызала Валентину ухо, Вану показал «Зенит». Пару минут спустя Валентин проплелся мимо его окна, окруженный медсестрами в белом, поддерживаемый с двух сторон охранниками в штанах цвета хаки и рубашках поло. На ходу Валентин визжал, прижимая к уху ладонь, сквозь его пальцы сочилась кровь. При виде этого Вана захлестнула волна странных чувств, сродни ярости, но куда приятнее, сродни гордости, но куда мрачней. Так крепко он не любил сестру еще никогда.

Отсутствие окон и естественного дневного света создавало ощущение, будто Ван находится под землей. Стоило вдохнуть поглубже, ему казалось, что в воздухе пахнет пылью, затхлостью, свойственной любому подвалу. В таких местах человек словно исключен из реального времени. Часы у кровати утверждают, что сейчас час двадцать. Чего? Час двадцать дня или час двадцать ночи? Поразмыслив, Ван решил: пускай будет день. Незадолго до трех его бросило в пот. Скверный пот с химическим запахом тут же напомнил ему о биологической лаборатории – об уроках биологии в шестом классе, о мертвых лягушках, вскрытых от горла до паха, студенистые внутренности обнажены, выставлены напоказ…

Кишки свело судорогой – раз, другой, да с какой силой!

Ван бросился к телефону.

– Гостевая служба, – жизнерадостно прощебетал из наушника все тот же голос.

– Я обосрусь сейчас! – крикнул он.

– Вскоре к вам придут и помогут, мистер Макбрайд, – пропела дежурная.

– Живее!

Не прошло и минуты, как в комнату вошел медбрат, молодой человек с миловидным, но незапоминающимся лицом пластмассовой коллекционной фигурки. Сопровождал его один из мордоворотов-охранников, накачанный, с короткими, зализанными к затылку черными волосами, короткие рукава рубашки поло едва не трещат, распираемые мощными бицепсами, на предплечье татуировка вроде спартанского шлема. Вдвоем они, медбрат с мордоворотом, перетащили Вана в тесный, ничем не примечательный туалет.

– О господи! – стонал Ван.

Кишки бурлили, будто давление в них возрастает вдвое каждую пару секунд.

Его развернули кругом, спиной к унитазу, и медбрат едва успел вовремя сдернуть с него штаны. Стул, оказавшийся практически жидким, ударил в унитаз тугой горячей струей. Облегчившись, Ван негромко, жалобно застонал. Медбрат аккуратно, заботливо подтер его – раз, два, три, и все это время Ван жмурился от стыда.

К тому времени, как часы показали девять двадцать семь, он сообразил, что с ним происходит. Отходняк… причем не сулящий ничего хорошего. Растянувшись на кровати, он постарался уснуть, однако от продолжительной неподвижности непроизвольно подрагивали, дергались мышцы. Вдобавок приступы поноса накатывали один за другим, внезапно, с неожиданной силой, заставляя вскакивать и со всех ног бросаться к телефону. Управляться с трубкой в кожаных рукавичках было не так-то просто, и Ван нередко ронял ее, постанывая от досады и страха, отчаянно надеясь не навалить в штаны.

По счастью, «белочкой» его в течение пяти следующих дней не накрыло ни разу… однако он то терял сознание, то приходил в себя, часами спал без какого-либо определенного распорядка, а задремав, неизменно оказывался в лапах одного и того же, поджидавшего его сновидения, яркого, убедительного, точно галлюцинация. Во сне Ван карабкался наверх по бетонной лестнице, из темноты в темноту. Бежал кверху или, по крайней мере, старался бежать. От усталости ноги подгибались, будто резиновые, сердце то и дело сбивалось с ритма, билось неровно, палило короткими очередями. Дыхание со свистом вырывалось из горла, отдаваясь эхом от стенок холодной бетонной шахты. Снизу, звеня, доносились чьи-то голоса, одни знакомые, другие нет, однако Джейн Найсуондер он узнал точно.

– Ну, доберешься до самого верха, и что дальше-то делать будешь? – кричала Джейн снизу. – Дальше куда побежишь? Выхода-то отсюда нет! И выхода нет, и задарма тебя с обочины никто не подхватит! Трава, бензин, или готовь вазелин!

С этим она расхохоталась, а с нею расхохотались все остальные, и Ван, сообразив, что там, внизу, во тьме (в Долгой Тьме), собрались все, кого они погубили, обмер от ужаса.

Когда же он бодрствовал, время от времени ему жутко, просто невыносимо, хоть вой, хотелось выпить. Казалось, вожделение он чувствует кожей, а кожа так и норовит сползти с тела. В других случаях от его пота несло блевотиной, при одной мысли о спиртном становилось до дрожи тошно, пульс глухо, болезненно стучал в виски…

Медсестры с медбратьями приносили ему еду, слушали сердце, измеряли давление, помогали справлять нужду, мыли его в душе. Поначалу невозможность подтереть самому себе задницу казалась ужасно унизительной, но потом начала восприниматься как нечто само собой разумеющееся: иначе-то в туалет не сходить. Медсестер с медбратьями при них с Донной дежурило по меньшей мере полдюжины, но двое из них – лучезарная живая девица по фамилии Довер, державшаяся, точно молодая мать, руководящая празднованием дня рождения с кучей гостей-пятилеток, и безликая коллекционная фигурка по фамилии Лансинг – явно числились старшими. Как-то раз Довер с Лансингом явились к Вану на пару, чтоб вытянуть из него шесть ампул крови. Чувствовал Ван себя так погано, что не сумел сказать им ни слова: разгулявшаяся вовсю головная боль окружала лампочки ослепительными ореолами. Точно такие же ореолы, разноцветные искристые кольца, образуемые крохотными льдинками, изморозью, витающей высоко в небесах, окружали восходящее солнце в Гренландии… а Гренландию Ван вспоминал с неподдельным благоговением. Казалось, жгучая гренландская стужа очищала его от всех грехов, от всех пороков, от всех ошибок. Казалось, еще чуть-чуть, и он станет достойным Элли – как же такое забудешь?

В те, первые, дни он чувствовал себя настолько хреново, что не смог бы поддерживать разговор ни с кем вообще. Наверное, так худо ему не бывало никогда в жизни. Впрочем, и с допросами к нему не лезли. Ван чуял: дело не может сдвинуться с мертвой точки, пока не поправится Джо Валентин, а Валентин вновь показался ему на глаза, пройдя по коридору мимо панорамного окна, только спустя четверо суток. На голове Валентина белела повязка, правое ухо украшал огромный марлевый тампон. При виде этого Ван от души