Царь Скорбь - Джо Хилл

На пятый день – а может быть, и на шестой: когда проходишь сквозь ломки, сквозь муки отходняка, мысли в голове малость путаются – сестра Довер явилась к Вану, по его рассуждению, ранним утром и начала обыденный медосмотр. Охранник с прической под Белу Лугоши встал у затворенной двери, скрестив на груди могучие ручищи.

– Кх… как тя звать? – полюбопытствовал Ван. Сиплый, скрипучий, собственный голос казался едва знакомым.

– Сэйлем, – ответил охранник.

– Два вопроса, – прохрипел Ван. – Во-первых: имя тебе позволили выбрать или попросту приказом присвоили?

– Надеюсь, второй вопрос лучше первого, – заметил Сэйлем.

– Во-вторых: Джо Валентин свободен? Выясни и доложи ему: я готов говорить. В обмен на кофе с парой бульков «Айриш Крим»[181] расскажу все, что ему знать захочется.

Сэйлем кивнул и слегка, еле заметно улыбнулся таким манером, что Ван мигом возненавидел его, а заодно собственную мольбу.

– Передам по команде, – пообещал Сэйлем. – Если вы готовы к сотрудничеству, уверен, все ваши просьбы будут рассмотрены по справедливости. Хотя, возможно, вам придется взять себя в руки и потерпеть еще малость. С утра Валентин уехал и не ожидается обратно еще день или два. Как знать, может, вам уже недолго осталось скучать по супруге, – добавил он, выразительно подмигнув.

У Вана подвело живот, желудок тупо заныл, будто вспоминая недавние приступы поноса, сердце забилось неровно, беспорядочно – подобного в последнее время тоже хватало, горло перехватило так, что сделалось трудно дышать. Первым делом его (вот стыд-то!) охватила надежда на то, что Элли изловят: уж очень хотелось увидеть ее, оказаться с ней рядом. Припасть к ее груди головой хоть на минутку… да, это было бы лучше любой выпивки, но, оценив всю глубину мерзости подобных желаний, Ван тут же проникся неописуемым отвращением к самому себе. Если они схватят и Элли, как знать, что могут сделать с ней, чтобы разговорить его? От одной мысли об этом у Вана ослабли колени.

Однако схватить Элли им не удалось.

Ближе к вечеру по коридору, прижимая ладонь к губам, вся в слезах, бегущих ручьями из покрасневших глаз, промчалась сестра Довер. Следом за ней бежали медбрат Лансинг и чернокожая в твидовой юбке, в кои-то веки забывшая об улыбке. Поравнявшись с Довер, Лансинг обнял ее, успокаивающе забормотал что-то ей на ухо, но что именно, Ван даже не догадывался: стекло окна не пропускало ни звука. Секунда, другая, и чернокожая в твиде поспешила увести обоих из поля зрения. Мало того, плачущей Ван в тот день увидел не только сестру Довер. Самые разные люди в спешке расхаживали по коридору весь день, до самого вечера. Раз какой-то пухленький канцелярист, пыхтя, поспешавший куда-то вдоль коридора с картонной папкой в руках, врезался в охранника по имени Сэйлем, шагавшего ему навстречу с опущенной головой и бормотавшего что-то в портативную рацию. Отлетевший от Сэйлема, точно от фонарного столба, невысокий пухленький канцелярист выронил папку, рассыпав бумаги по полу. Сэйлем, смерив канцеляриста сердитым взглядом, слегка замахнулся на него рацией, точно дубинкой, но лишь досадливо покачал головой и двинулся дальше. Канцелярист, рухнув на четвереньки, принялся собирать растерянные бумаги, и Ван, стоявший у окна, глядя наружу, успел разглядеть среди них зернистую, явно полученную по факсу копию фотоснимка с изображением горящего дерева и врезавшейся в него машины.

Явившийся с ужином (кучкой раскисшей зеленой фасоли и ломтем резиновой индюшатины в теплой водичке) заметно позже обычного, Лансинг принялся кормить Вана необычайно ровно нарезанным мясом, сопровождая каждый кусочек глотком холодного обезжиренного молока.

– Сколько погибло на этот раз? – примерно наполовину покончив с ужином, полюбопытствовал Ван.

Лансинг взглянул на него одним глазом.

– Вопросы, малыш, здесь задаем мы. Никак не наоборот.

– Я и собирался отвечать на вопросы. Только сегодня с утра родную мать продал бы за чашку кофе по-ирландски. И ждал Валентина.

Однако то было восемь часов назад. Сейчас Вана мучила тупая, гнетущая головная боль и сухость во рту… однако он впервые с момента прибытия в этот адский мотель не чувствовал себя, будто при смерти, и вовсе не желал умирать.

– Мистера Валентина задерживают дела. Возможно, он вернется уже завтра. Возможно, послезавтра.

– То есть он жив остался… жаль, жаль.

Лансинг сверкнул глазами, пронзил Вана испепеляющим взглядом, но в ответ сказал только:

– Как насчет зеленой фасоли?

На следующее утро к Вану пришла сестра Довер. Лицо ее скверно, болезненно побледнело, уголки губ украсились скобочками морщин – а ведь прежде Ван их ни разу не замечал. Наклонившись, она принялась нарезать ему блинчик, и Ван, без слов наблюдая за ней, по достоинству оценил красноту ее глаз, не говоря уж об отсутствующем взгляде.

– Похоже, Элли прикончила кого-то из ваших знакомых? – осведомился он, стоило ей поднести вилку с кусочком блинчика к его губам.

Сестра Довер, пискнув, уронила вилку на пол.

– Ничего не… мне нечего вам сказать о…

Осекшись, она подняла вилку, утерла глаза рукавом, качнула головой и кое-как взяла себя в руки.

– Обычно несчастий с людьми знакомыми не ждешь, не думаешь о плохом, но… такова уж наша работа.

Ван, мягко, неторопливо, понимающе кивнув, с сочувствием взглянул ей в глаза.

– Да, понимаю, конечно. Кто бы мог подумать? Кто же мог ожидать, что попытка насильственного похищения выйдет кому-либо боком?

Горечь обиды в глазах, гневно надутые губы, сморщенный от отвращения нос… Все эти чувства, сменяя друг друга, отразились на лице сестры Довер в один-единственный миг. Убрав вилку на поднос, она без единого слова покатила тележку к дверям.

– Мне хоть кофе-то выпить можно? – спросил Ван.

Сестра Довер, не удостоив его ответом, выкатила тележку в коридор, и после за Ваном долгое время ухаживал только медбрат Лансинг. Джо Валентин тоже пропадал неизвестно где: похоже, ему, едва не лишившемуся уха, да еще снова отправившему на убой оперативную группу, выпала пара-тройка нелегких недель. Ван не знал, что и думать. Ни Валентина, ни сестры Довер, ни мистера Франциска он не видел до самой рождественской ночи. На Рождество работники странного заведения, устроившие себе праздник, расхаживали мимо его окна по двое, по трое, наряженные в гавайские рубашки с рождественскими узорами. Некоторые тащили куда-то кучи подарков в блестящих обертках, другие держали в руках красные пластмассовые кружки. Раз мимо прошел Франциск в гавайке, украшенной множеством трахающихся оленей. Все это показалось Вану, журналисту с без малого десятилетним стажем, давным-давно научившемуся вникать в смысл подобных деталей, весьма и весьма интересным. Гавайки вместо рождественских свитеров… стало быть, куда бы