Умри тихо, мой ангел - Андреас Гётц

14

— Ты не можешь вот так запросто заявляться сюда, Мирко. О чем ты только думаешь! Сейчас ко мне должен прийти пациент.

— Ты и твои долбаные пациенты! Мне что, сначала стать психом, чтобы ты нашел время и для меня?

Саша остановился как вкопанный. Один голос однозначно принадлежал Андрошу. По-видимому, он с кем-то ссорился. Что было довольно странно, так как если кто и знал, как избежать ссоры, так это психотерапевт.

— Или вскрыть себе вены, — продолжал злиться этот Мирко. Его голос чуть было не сорвался, словно он собирался разрыдаться. Или начать драку. Или и то и другое.

— Прекрати, наконец, нести всякую чушь. Да, мы можем поговорить, но только не сейчас.

— Забудь об этом! Засранец!

Грохот шагов вверху на лестнице. Саша лихорадочно раздумывал, что ему делать. Если он продолжит подниматься по лестнице, Андрош сразу поймет, что он слышал, как они ссорились, и наверняка это было бы неприятно для них обоих. Как же глупо получилось! Как назло, именно сегодня входная дверь оказалась открытой. Саша поспешно начал спускаться и выбежал на крыльцо, где с силой надавил на кнопку звонка. Он даже подождал, пока не начал жужжать механизм автоматического отпирания двери.

Когда он во второй раз вошел в подъезд, ему навстречу попался молодой человек, лица которого почти не было видно, так как он натянул капюшон своего черного пуловера почти до самого носа.

— Убирайся с дороги! — сквозь зубы процедил он и намеренно толкнул Сашу.

— Придурок, — парировал Саша, но парень, не останавливаясь, просто выбежал на улицу, тогда и Саша двинулся в сторону лестницы.

Андрош уже ожидал его у двери. По его виду нельзя было предположить, что совсем недавно он с кем-то ругался. Он выглядел как всегда. Только то, что он все время вертел туда-сюда свой перстень, указывало на несомненное внутреннее напряжение. На пути в кабинет Саша задался вопросом, не был ли этот парнишка сыном Андроша. Он и сам не знал, что натолкнуло его на эту мысль. Может быть, та манера, в которой оба ругались.

Удивительно, подумал Саша, опускаясь на диван, в то время как Андрош уселся напротив него, он так много знает обо мне, а что я знаю о нем?

— У вас есть дети? — спросил он, прежде чем Андрош начал сеанс своим обычным изречением.

Андрош удивленно посмотрел на него.

— Почему это тебя интересует?

— Просто так.

— У меня есть сын, — помедлив, ответил он. — Примерно твоего возраста.

Попал в точку, подумал Саша.

— Вы с ним хорошо понимаете друг друга?

— Бывает по-разному.

Андрош взял со стола блокнот и карандаш. Верный признак того, что ему было приятнее разговаривать о Сашиных делах, чем о своих собственных.

— Начнем, пожалуй. Что произошло у тебя за последнюю неделю?

— Почему-то у меня разладились отношения с матерью.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Она обращается со мной как с маленьким несмышленым ребенком. При этом я делаю гораздо больше того, что другие ребята делают в моем возрасте. Я покупаю продукты, готовлю, убираю в квартире, стираю. Не всегда, но очень часто. Иногда я даже массирую ей шею, когда она усталая возвращается домой. Это все нормально, никаких проблем. Что меня злит, так это то, что решения практически всегда принимает она.

— Так было всегда или только сейчас?

— Понятия не имею. — Он немного подумал. — Да, пожалуй, всегда. Но теперь стало хуже. Мои родители всегда были заняты на работе, оба. Я даже не знаю, как бывает иначе. Они же полицейские. Миллионы сверхурочных часов и тому подобное. Для меня это не имело никакого значения, я считал, что полиция — это круто. Я рано научился сам заботиться о себе. Не так, как мои приятели, которым их мамы все приготовят и подадут. Это я готовил и подавал своей матери. По крайней мере, в последний год. Мама вообще не умеет готовить, она может только разогреть готовые блюда. Когда что-нибудь готовилось дома, этим занимался мой отец. У него я и научился готовить. Папа всегда говорил мне: ты мой Большой, хотя тогда я был, собственно говоря, совсем маленьким. Он был…

Саша запнулся. Чем больше он рассказывал, тем ближе становилось прошлое, а с ним печаль и боль. Оно было уже слишком близко. Лучше, если он снова отодвинет его от себя.

— Да?

— Без разницы. Во всяком случае, сейчас моя мать ведет себя так, словно я совершенно не способен разобраться в чем-то самостоятельно. Она хочет постоянно указывать мне, что делать.

— Она же твоя мать. Разве она не должна это делать?

— Может быть, но тогда она должна быть моей матерью и во всех остальных отношениях. А не так, как сейчас: то так, то эдак. То я должен быть взрослым и делать все по хозяйству, а потом я снова считаюсь маленьким ребенком, который абсолютно ничего не понимает и должен делать только то, что скажет она. Это же полное… дерьмо…

— Ты уже говорил об этом со своей матерью? Так, как сейчас со мной?

— С ней невозможно разговаривать.

— Может быть, ты и не пытался сделать это надлежащим образом.

— Когда же? Она всегда приходит домой поздно, да и тогда бывает выжата как лимон. А в свободные дни… Понятия не имею, всегда что-нибудь мешает, то она стирает, то убирает в квартире, если, конечно, ее снова не вызвали на работу, или она полдня отсыпается.

— А если ты все это изложишь на бумаге? В виде своего рода письма, адресованного ей?

Саша тяжело вздохнул. Последнее письмо он написал своей матери, когда ему было лет семь или восемь.

Дорогая мама, всего хорошего в День матери. Я тебя люблю. Твой Саша.

Он не представлял себе, как в его возрасте следует писать маме, чтобы избежать неловкости.

— Посмотрим, — сказал он наконец.

— Ты как-то рассказывал мне, что она больше не носит свое обручальное кольцо, — сказал Андрош, помолчав немного и подождав, не добавит ли он еще что-то. — Как ты справляешься тем временем с этим? И с представлением, что, возможно… ну, ты сам понимаешь, другой мужчина…

Саша почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

— Итак, во-первых: она продолжает носить кольцо. Но только не на пальце, а на цепочке, на шее. А в остальном… Даже не знаю… Я просто не думаю об этом.

— А если ты сейчас подумаешь об этом, что тебе приходит в голову?

Саша задумался. Но в голову не приходило ничего определенного, скорее это были какие-то смутные ощущения. Потом он вспомнил, что означала эта притупленная,