Final Kill - С. Т. Эшман

— Разумеется. Всемогущий доллар — не секрет.

Он кивнул:

— Не вижу зла, не слышу зла. Лишь бы деньги шли.

— Но не ты.

Он покачал головой:

— Нет. Не я. Сначала я подыгрывал. Не мог позволить себе потерять контракт. Говорят деньги, а не этика и тёплые чувства. Но потом мы заключили договор с крупнейшим поставщиком онлайнового хранения в стране. Они стали нашим субподрядчиком для сокращения затрат. Облако — дорогое удовольствие. Вскоре один из моих айтишников пометил как подозрительное видеозапись жестокого изнасилования в доме некоего мужчины. Тот записал всё и хранил на своём компьютере, синхронизировав данные с онлайновым хранилищем в нашем облаке. Мы и раньше видели мерзости, но это… — лицо Новака потемнело; в нём смешались отвращение и злость. — Этот человек изнасиловал женщину, купленную у сети торговцев людьми. И сделал это… ножом. Как-то эта бедняга продержалась больше часа, переживая ужас снова и снова. Потом, наконец, умерла. Я никогда ещё не испытывал такого облегчения от чьей-то смерти.

Я сузила глаза, наблюдая, как Ян заново переживает то, что видел. Он был отстранённым, испытывал отвращение, но больше всего — злость.

— Я наведался к нему ночью. Выстрелил прямо в голову, пока он спал. Это было так просто. Я знал о нём всё — распорядок, где он ест, даже церковь, куда он ходил петь Иисусу, прежде чем возвращаться домой, чтобы насиловать и убивать женщин, — Ян пожал плечами. — Я чувствовал только справедливость, глядя, как он лежит неподвижный в луже крови. Жалею лишь о том, что он ушёл слишком быстро. Без боли.

Вот почему он выбрал рельсы? Чтобы выжать из них каждую каплю страха? Заставить смотреть на приближающийся поезд? Но что-то подсказывало мне, что в этих рельсах было нечто большее.

— Во мне всегда жило отвращение, — продолжил он, — ярость к тем, кто творит зло. — Он сжал кулак. — Что-то в детстве выжгло это во мне клеймом, как у скота. Ты тоже это чувствуешь, верно? Жажду справедливости. Твоя работа близка к моей.

Я вспомнила своё первое убийство: мужчину, который, чтобы избежать тюрьмы, влетел машиной в толпу, унося невинные жизни. Удовлетворение, которое я испытала, вгоняя ему в шею осколок стекла, было бесспорным. И покой, который его семья ощутит, когда высохнут слёзы и они поймут, что наконец свободны.

Мы съехали с хайвея, дорога потемнела — мы повернули на более сельский участок. Должно быть, мы были в часе пути к северу от Бостона. Дома редели, растворяясь в фермерских угодьях.

— Я понимаю, почему ты используешь таких, как Патель, для грязной работы, — сказала я. — Если их подстрелят — не велика потеря. Ход гениальный. Но как насчёт Кирби? Он не был монстром. Он — печальный результат коррумпированной и прогнившей системы. Зачем было взращивать его для столь опасного дела? Эта бомба могла убить невинных.

— Кирби был потерянной душой. Когда я впервые обратил на него внимание, он уже планировал массовую стрельбу.

— До встречи с тобой? — я приподняла бровь.

Ян кивнул:

— Моё программное обеспечение пометило его переписку с другом о том, как расстрелять людей в торговом центре. Всё подозрительное — сообщение, звонок, видео — помечается и уходит ко мне напрямую.

— Ты просматриваешь всё это? По всей стране? Это же невозможно.

— Я работаю днём и ночью, но и тогда едва-едва сдвигаю гору. Тьма в этом мире выходит за пределы воображения.

Я невольно испытала странное чувство восхищения. Хладнокровного монстра, каким я всегда считала Яна Новака, не существовало. Чем больше я видела, тем яснее складывалась мозаика. Она открывала операцию, намного масштабнее всего, что я могла представить.

— Значит, ты перенаправил ярость Кирби в сторону бомбовой атаки?

Челюсти Яна напряглись.

— Не сразу. Когда я нашёл Кирби, он уже был готов уйти из жизни — и самым неправильным способом. Но я дал ему цель. Показал проблески того, каким мог бы быть мир.

— Ты подкидывал ему цели из своей системы? — спросила я.

— Да. Каждый из них заслуживал это так или иначе. И чем больше людей Кирби колол ножом, тем сильнее он верил в миссию. Будто прощал себя за ужасные вещи, которые делал во имя нашего правительства. Он начал использовать свои навыки, чтобы «очищать» мир — словно герой боевика.

— А бомба?

— Она предназначалась для встречи влиятельных педофилов на частной яхте у Бостона. Все они связаны с торговлей людьми. Имена, которые ты никогда не услышишь в таком контексте, но лица, знакомые по телевидению и из правительства. Кирби был готов пожертвовать собой ради такой цели.

На миг мне показалось, что злодеи — это мы с Рихтером, помешавшие Кирби смести этих хищников. Но потом…

— Красивая история, — сказала я, вглядываясь в Яна. — Но сам Кирби был бомбой замедленного действия. Ему не миссия была нужна — ему нужна была терапия. Шанс заново собрать свою жизнь. Ты мог предотвратить стрельбу и добиться его принудительной госпитализации. Вместо этого ты отправил его на самоубийство. Запер его в аду, из которого он пытался выбраться.

— Он вызвался сам. Это была его идея, — парировал Ян.

— И всё же он выстрелил в агента Роуз, когда она его прижала. Чуть не убил и меня с Рихтером. Мою смерть ты ещё можешь оправдать, допустим, но Роуз и Рихтера? Они не Анна, не Карр и не Маузер. Они ничем не похожи на тебя и меня.

Глаза Яна сузились, по лицу скользнуло чувство предательства. Разумеется, он не соглашался. Пара моральных доводов ничего не значила перед его методами — такими эффективными, такими результативными.

— Бороться огнём с огнём — значит разжигать пламя ещё сильнее, — сказала я. — Какой тут может быть исход?

— Тогда как существуешь ты? — спросил он, когда машина свернула на тёмную пустую парковку. Он отвернулся к окну. — Разве ты не сражаешься огнём с огнём, Лия? Похоже, тебя не слишком тревожит выжженная земля за твоей спиной. Почему же моя — под вопросом?

Я потянулась к сложенной рядом куче одежды:

— Полагаю, это для меня?

Он промолчал, а я, не смущаясь, выскользнула из концертного платья и натянула джинсы со свитером. Затем вышла из машины в холодную ночную мглу. Что бы он ни хотел мне показать, оно ждало нас где-то в этих тёмных лесах.

— Разница между моей выжженной тропой и твоей, — сказала я, обернувшись к нему, — в том, что то, что я обращаю в пепел, никогда не заслуживало существовать в этом мире. Ты же — лесной пожар: без пощады пожираешь всё на пути.

Я поймала себя на том, что говорю словами