Королева Лета, умри - Любовь Минеева

Чир Лады.

Вика не поверила своим глазам, решив сперва, что она просто думала об этом знаке, поэтому он ей и померещился. Но нет: на очередной вырезке – обрывок статьи с фото: обгоревшее здание, от которого осталась одна стена. На ней-то и был размашисто начертан круг с ромбом, из-за черно-белой фотографии было неясно, чем именно: краской, углем… кровью?

Вглядываясь в фото, Вика пыталась разобрать, о чем статья. Регина вырезала заметку с другой стороны листа – о рекордных показателях заготовки сена, так что на бумажке остался лишь обрывок статьи о пожаре. Вика бросила взгляд на кучу искромсанных газет, лежащих на полу, и поняла, что искать другую часть – все равно что иголку в стоге сена. Кто-то из ребят принялся сгребать обрезанные листы в мусорный пакет.

Ладно, придется работать с тем, что есть. Незаметно сунув вырезку в карман, она взялась за следующую.

* * *

Когда их наконец отпустили, Вика бросилась домой, подгоняемая жгучим любопытством. Отказавшись от обеда, поднялась в свою комнату и принялась рассматривать добычу.

Самое стремное, что она даже не знала, за какой год эта вырезка, а из обрывков заметок, что на первой, что на второй стороне, этого было не понять. Она помнила, что вырезка шла в числе первых десяти – пятнадцати, следовательно, почти начало, девяностые годы или чуть раньше, наверное, конец восьмидесятых, когда шли еще «социалистические соревнования», имело место «шефство над колхозами» и активно применялись выражения «ударники труда».

Из обрывка статьи она поняла, что сгорел то ли барак, то ли общага, где жили женщины, приехавшие с Арслановской швейной фабрики оказывать помощь «подшефному колхозу». И Вике казалось, речь шла именно об их, юмаковском, колхозе. И события эти – тридцатилетней давности. Вика понятия не имела, к кому идти за разъяснениями: отца и мать ее очередные расспросы только взбесят, а больше никому из взрослых она не доверяла.

Интернет не выдал ни одной ссылки, имеющей даже близкое отношение к пожару в Юмаково в конце восьмидесятых годов.

Можно было нагрянуть в архив Биишево: из разговоров краеведов Вика поняла, что таковой имеется, поскольку Марина Игнатьевна пару раз упоминала, мол, они тоже что-то делают для праздника – стенды, выставку редких документов с подписью Сталина и все в этом роде. Второй вариант – заявиться в СПК и сказать, что ей нужна информация про пожар в женском общежитии. Наверняка в колхозе тоже есть какие-то архивные данные. Интересно, а что сейчас вместо редакции «Октябрьской звезды»? И где еще может храниться подобного рода макулатура?

Идти в колхоз – только палиться лишний раз. Уехать в Биишево тайком она не сможет, а в открытую ее никто не отпустит, даже если придумать благовидный предлог, – прикрыть ее некому. И во всем мире остался только один человек, которому она могла доверять.

* * *

– Думаешь, с ней правда что-то плохое случилось?

Камила методично обрывала лепестки с ромашки, на свою беду оказавшейся у нее под рукой.

– А ты до сих пор веришь, что она просто сбежала?

Они сидели прямо на траве возле забора Ленькиного дома, солнце медленно, но неумолимо клонилось к краю неба, очередной день подходил к концу, и он по-прежнему не принес ни утешения, ни новостей. Ленька все острее ощущал, как его захватывает какая-то черная беспробудная тоска. Он уже почти поверил в то, что ночью тот силуэт в кустах был лишь проекцией его измученного сознания, страстно желавшего ее увидеть. А это значит лишь одно: не было там никакой Майи. Вероятность того, что она вдруг вернется, тает с каждым чертовым днем.

Камила пришла с полчаса назад, он как раз заканчивал поливать огород, как услышал мальчишеский свист из-за забора. Ни Степка, ни другие приятели так его не вызывали, но он все равно предположил, что это кто-то из них. Бросил шланг, выключил воду, сполоснул руки, натянул футболку, висевшую на низком заборчике, отделяющем грядки от остального двора, и вышел за калитку.

Первое, что бросилось в глаза, – на ней была Майкина кофточка. Он, конечно, знал, что они часто менялись вещами, и, откровенно говоря, он даже не был уверен, что кофточка именно Майи, а не Камилы. Просто Майю он видел в ней очень часто. Черная, с выбитыми цветочками, короткими рукавами и довольно глубоким вырезом. Майя надевала ее и с джинсами, и с шортами, и с юбкой – универсальная вещь! Леньке нравилась эта кофточка. И он сразу же почувствовал злость на Камилу.

Но в следующий момент устыдился этих собственнических мыслей – на Камиле лица не было. Губы искусаны до трещин, сама бледная как смерть.

– Сильно занят? – спросила она вместо приветствия.

– Нет.

– Сил нету дома торчать.

Она плюхнулась на мягкую мураву, прислонившись спиной к забору. Тут был тенек, и Леньке даже понравилась эта идея – посидеть на траве и посмотреть на реку и прибрежные деревья, освещенные закатным солнцем. Он устроился рядом. Камила сорвала ближайшую ромашку и принялась ее терзать. Они какое-то время молчали, глядя на темнеющий лес.

– Думаешь, с ней правда что-то плохое случилось?

– А ты до сих пор веришь, что она просто сбежала?

Камила пожала плечами.

– Мы об этом часто мечтали. Свалить отсюда, жить в городе… Как я открою свой салон, а она будет моим креативным директором. Фантазии у нее было – хоть отбавляй. – Камила усмехнулась. – Всё нравились ей эти страшные истории, но, по-моему, она и сама могла придумать не хуже. Только и сочиняла себе идеальную жизнь. Как будет жить в шикарной квартире и каждое утро ходить с ежедневником в кофейню. Пить капучино, есть круассан и писать списки дел…

Майя тоже делилась с ним своими планами, но никогда в этих мечтах не было Камилы. Зато Ленька был. И в той шикарной квартире они жили вместе. Он промолчал. Заметил, что Камила сейчас искренне, по-настоящему страдает. Видимо, скучает по сестре и начинает осознавать, что та действительно попала в беду.

– Менты разберутся, – вдруг заявила она. – Этот следак, Акманов, который к нам приходил, мужик толковый, сразу видно. Они ее найдут.

Она закрыла глаза и быстрым движением смахнула слезы.

– Хоть бы… – пробормотал он себе под нос.

Из-за поворота вышла Вика. Она медленно шла по улице к Ленькиному дому, сосредоточенно глядя себе под ноги, словно взвешивая каждый шаг, и поэтому не замечала их. Зато они наблюдали за ней с интересом.