Энигма - РуНикс

израненной, что боль исходила от нее волнами, пробуждая в Казе желание стать ее броней, чтобы никто и ничто больше не могло причинить Салем вред, не прорвавшись прежде через самого Каза.

Но до чего же опасны были эти мысли.

Ведь в то время как она играла с собственной жизнью, Каз начал играть со своей задолго до приезда в Мортимер, но по удивительно схожим причинам.

Салем затеяла все это ради погибшей сестры.

Каз – ради пропавшего брата.

Вернее, брата, о смерти которого он подозревал, но не знал наверняка до ночи, проведенной в комнате Салем.

Старший брат был его единственной семьей, единственным родителем, лучшим другом, пока не отправился учиться в Мортимер и не исчез, оставив после себя лишь письмо, дошедшее до Каза спустя несколько недель в рамках механизма защиты, сработавшего после исчезновения. Оно привело Каза к Эрику, соседу по комнате его брата, единственному, кто понимал правду.

В глубине души Каз давно знал, что брат мертв. Не существовало в мире силы, способной помешать его брату связаться с ним на протяжении стольких лет. Именно за ответами Каз и приехал в Мортимер.

И той ночью в комнате Салем он их отыскал.

Фотография брата после вскрытия.

Травмы, перечисленные в отчете.

Странная татуировка за ухом, на которую обратила внимание Салем.

Неопознанный парень.

Его брат.

Ласситер. Лаз.

Каз и Лаз, две горошины в стручке, две стороны одной монеты, братья навеки.

Иметь подозрения и получить подтверждение – две разные вещи. Увидев на доске фотографию брата, снимок его трупа, Каз неожиданно ощутил вспышку гнева. Ярость, из-за которой Каз всегда попадал в неприятности и которую брат просил его держать под контролем, вырвалась наружу. Ему хотелось разорвать доску на части, кричать и вопить, выйти на улицу и убить тех, кто это сделал.

Потому что он знал, что брата убили.

Лаз ни за что на свете не спрыгнул бы с чертова маяка, по крайней мере, добровольно. Его письмо это подтверждало.

Каз вышел на улицу возле кампуса, наблюдая за студентами, снующими туда-сюда, как в обычный будний вечер. Большинство пялились на него, обходя стороной, поскольку о художнике ходили дикие слухи, а гнев на мир, который Каз таил в глазах, мог отпугнуть любого, кто желал с ним заговорить.

Он направился к воротам, по привычке осматривая окрестности, и вдруг встал как вкопанный, взглянув в окно кафе.

Салем сидела внутри, прямо у окна, с собранными в привычный небрежный пучок волосами, выбившиеся завитки обрамляли ее лицо и шею, очки сидели на ее милом носике, а кардиган плотно облегал тело. На столе перед ней дымилась чашка кофе – с фундуком, потому что Каз знал, что она предпочитает именно его. Каз жадно впитывал глазами ее образ. Он скучал – всего два дня не видел, а будто вечность прошла, ведь раньше встречал ее каждый день.

Но остановился он по другой причине.

Всему виной был сидящий напротив Салем парень, почти его ровесник, он находился слишком близко к ней, смеялся над словами Салем и вызывал у нее легкую улыбку.

Эта улыбка вонзилась в грудь Каза, подобно кинжалам.

Они принадлежали ему. Ее улыбки. Ее смех. Ее слезы. Ее стоны. Все.

Он понимал, что поступает неразумно, но одна идея, сама мысль о том, что другой мужчина сможет разглядеть ее нежность, выводила Каза из себя.

Салем принадлежала ему, и миру пора это понять.

Сменив направление, Каз повернул к переполненному кафе и заметил, что Салем, словно привычно почувствовав на себе его безумный взгляд, выглянула в окно.

Каз заметил, как у нее перехватило дыхание, как округлились ее глаза, а взгляд метнулся к сидящему напротив парню.

К черту его.

Каз распахнул дверь и повернул направо. Студенты, едва взглянув на его лицо, освобождали ему путь, пока Каз шествовал прямо к ее столику. Чем ближе он подходил, тем сильнее злился. Каз встал перед столиком, как мстительный зверь, и все в кафе затихли, наблюдая за происходящим. За все время пребывания в Мортимере он никогда не позволял себе публичных действий. Каз отвергал ухаживания девушек, которые подкатывали к нему наедине, его редко заставали в чьей-то компании, хотя люди неустанно наблюдали за ним. Ближе всего к проявлению публичности он подходил на лекциях по психологии, когда втягивал Салем в дебаты, чтобы оценить ее реакцию. Но поскольку это происходило в учебном заведении, никто не придавал их спорам особого значения, не то что сейчас.

Парень перед ней посмотрел на Каза, затем на Салем, и снова на Каза.

– Могу я вам чем-то помочь?

– Да, – обронил Каз грубым, низким, почти рычащим тоном. – Свали.

Парень оскорбленно выпрямился.

– Простите?

Каз проигнорировал его и впился взглядом в Салем. Золото в ее глазах – жидкое, блестящее, роскошное – мерцало в свете ламп, и будь он проклят, если оно не ударило прямиком в солнечное сплетение, как и всякий раз с тех самых пор, как Каз заметил его в темноте. Он не солгал, сказав, что ее глаза могут довести мужчин до убийства, потому что такова правда, даже без участия с ее стороны.

Салем отвела взгляд и уставилась в стол, намеренно игнорируя Каза.

Он скривил губы в ненавистной ей ухмылке, хотя внутри закипал гнев, к которому добавилось нарастающее вожделение.

Салем поставила на кон свою жизнь, а Каз – свою, они в любом случае обречены.

Если уж погибать, так с размахом.

Вцепившись в ее волосы, Каз заставил Салем повернуть и запрокинуть голову, и на миг утонул в золотистой глубине ее глаз, заметив, как в них вспыхнуло пламя, а затем наклонился и накрыл ее рот своим.

Вокруг раздались вздохи, чей-то визг, щелчок камеры, но Каз ни на что не обращал внимания. Салем издала удивленный звук, который он поглотил, а затем на секунду напряглась, прежде чем медленно поддаться напору его губ и смягчиться.

Черт.

Он продолжал пить из ее губ, точно изголодавшийся зверь, угодивший на пиршество, владыка бесплодных земель, потягивающий нектар из рук владычицы, мужчина тени, танцующий с женщиной, познавшей тьму, он заявлял права на ее губы перед всем миром.

Поступок Каза, несомненно, приведет к последствиям для обоих, и смертельная игра, в которой он принимал участие, вскоре достигнет кульминации. Но лаская губы Салем, поглощая ее на глазах у всех, он посылал очень отчетливое сообщение наблюдающим, зная, что они точно будут смотреть.

Салем снова стала неприкосновенна.

Она принадлежала ему.

И те, кто осмелится посягнуть на нее, на собственном опыте поймут, почему в тюрьме