Энигма - РуНикс

перед собой, не шевелясь, не дергаясь, не смея ерзать, чтобы не выдать себя. По аудитории пронесся ропот, и в этот момент дверь слегка приоткрылась – в помещение незаметно проскользнул Каз, совсем не так, как он обычно появлялся на лекциях, уверенно шагая по ступеням к столу в углу, словно владел этой комнатой.

Подобно самому дьяволу, с кем она его сравнивала, он тихо, почти незаметно проскользнул в аудиторию и уселся сзади. Со стороны могло показаться, что он просто занял ближайшее место, чтобы не мешать декану. Но Салем знала его лучше.

Каз ван дер Ваал ничего не делал без причины. В его безумии имелась своя логика, что придавало ему еще больше опасности, поскольку он балансировал на грани между здравомыслием и сумасшествием. Каз имел свои причины привлекать к себе внимание каждый день, как и имел повод не делать этого сегодня.

Когда он пересел ближе, Салем заподозрила, что повод связан с ней.

Она проигнорировала его.

Вернись Каз тогда с объяснениями, она бы выслушала. Но нет, он предпочел вести себя как дикарь и привлек к ней внимание, от которого становилось не по себе, и даже не удосужился с ней поговорить.

Вот почему у них все равно ничего бы не вышло – дело не в отсутствии химии, сексуального напряжения или привлекательности, и даже не в доверии, которое со временем укрепилось бы само собой. Дело в общении – Каз толком не разговаривал с ней, а Салем в целом не умела общаться. Их отношения обречены. Лучше даже не начинать.

– Украли нечто очень важное… – Голос декана снова завладел ее вниманием. – И очень личное для доктора Мерлина.

Салем нахмурилась, но тут же поспешила принять безразличный вид. Вломившись в кабинет, она ничего не взяла. Даже ни к чему не прикоснулась. Единственный, кто еще находился там той ночью…

Каз.

Салем сдержала желание повернуться и допросить его. Он присутствовал там той ночью, но мог ли Каз вернуться в кабинет после того, как она заснула, минуя сигнализацию? А если и мог, то как?

Салем заметила, как Каз достал карандаш, который всегда носил при себе, и его татуированная рука, та самая рука, которая вывела его имя на ее коже, будто заклеймив грехом, появилась в поле зрения. Карандаш метнулся к раскрытому блокноту, где Каз что-то нацарапал косым почерком.

«Хочу снова попробовать тебя на вкус».

Он сошел с ума?

Каз вел себя так, словно слова декана его совершенно не касались, словно Салем не знала, что он был там, словно еще не покончила с начатой им игрой. Но с нее хватит. Поэтому она продолжала игнорировать его, обернувшись отчужденностью, как плащом.

Каз снова что-то написал. Она перевела взгляд на послание.

«Еще скажи, что не хочешь меня».

Салем взяла ручку и написала четким жирным почерком:

«Отвали».

Затем подчеркнула слово для пущей убедительности и взглянула на Каза на долю секунды.

Ублюдок ухмылялся.

У нее чесались ладони от желания ударить его. Боже, как же Каз ее разозлил!

Вероятно, он станет той самой последней каплей, что добьет ее и подтолкнет к убийству, о котором она никогда всерьез не помышляла. Салем всегда знала, что способна на него, но рассматривала возможность скорее из академического интереса, а сам акт лишения жизни ее не прельщал. До сего момента. Сейчас же она отчетливо представляла, как ударит Каза, стерев с лица пресловутую ухмылку. Она воображала, как укусит его, заставит его губы кровоточить, чтобы почувствовать привкус железа и словить кайф, как вампир. Она рисовала в сознании, как оставляет на его плоти шрам – выставленную напоказ отметину ее деяний.

Салем сделала глубокий медленный вдох, чтобы успокоиться.

Каз снова что-то написал.

«У тебя затвердели соски. Черт, обожаю твои сиськи. Ты надела белое для меня?»

Белый цвет соответствовал дресс-коду. Каз пытался спровоцировать ее. Но Салем притворилась, что он ее не задевает, и слушала декана.

– Если вы обладаете какой-либо информацией, сообщите нам в течение дня, – сурово сказал он. – Мы гарантируем вам анонимность и не станем наказывать, даже если окажетесь замешаны в этом.

Салем почувствовала руку на бедре.

Теплую, большую, татуированную ладонь с мозолями, которые она никогда не ожидала увидеть у кого-то из своего круга. Знакомые ей мужчины всегда делали маникюр. Мозоли – удел тех, кто работал руками. Но Каз действительно работал руками, так что это все объясняло.

Салем не осмеливалась опустить взгляд, пока декан оглядывал аудиторию.

Рука Каза переместилась на бедро и медленно, очень медленно, дюйм за дюймом проникала под клетчатую юбку, пустив волну дрожи по спине, оставляя на коже мурашки, заставляя вышеупомянутую грудь тяжелеть, набухать благодаря усиленной циркуляции крови. Между ног нарастало тепло, пульсируя в такт пульсу, и по мере того, как рука Каза придвигалась все ближе и ближе, в голове Салем, точно калейдоскоп, проносились воспоминания: об этих самых пальцах, о хриплом шепоте, твердившем ей на ухо, что он владеет ее киской, о его горящих глазах, когда она промокла насквозь.

– Но только если скажете нам правду, – продолжал декан, а Салем особенно остро чувствовала обстановку, прекрасно понимая, что находится в аудитории, где полно ее сверстников и преподавателей, и стоит кому-нибудь обернуться – все сразу поймут, что творится у них за спинами, учитывая, что запись поцелуя уже гуляет по всему кампусу.

Вспомнив о нем, Салем еще сильнее распалилась. Подруги были правы. Этот мужчина знал, что делает.

– Но если мы поймаем вас сами…

Пальцы Каза добрались до ее трусиков.

– …проступок будет занесен в ваше дело…

Отодвинул их в сторону.

– …навеки запятнав его.

Выписывал круги карандашом.

– Все всё понимают?

Студенты закивали, а Салем потребовалась вся сила воли, чтобы не закатить глаза, пока Каз жесткими движениями карандаша дразнил ее клитор, а затем легко ввел его в нее, отчего Салем пришлось сжать бедра, поймав ими его руку. Каз ввел карандаш еще на несколько дюймов и вытащил обратно. Салем вцепилась в стол, костяшки пальцев побелели от приложенных ради сохранения спокойствия и равнодушной маски усилий, когда ей хотелось только стонать, без оглядки на свидетелей. Втайне Салем трепетала от одной мысли, что Каз может толкнуть ее на стол и овладеть ею на глазах у всех. Да, он бы так и поступил, не заботясь о чужом мнении, не заботясь о том, что подумают другие, и его безразличие, бесстыдство, беспечность, когда ее саму всю жизнь учили подчиняться правилам, манила Салем. По крайней мере,