Царь Скорбь - Джо Хилл

7

– Вируса ни один из этих ядов не уморит, Гвен, – объяснил ей Луэллин, – но если дать им время, они вполне могут уморить меня самого. Все это – гонки, рысистые бега, устроенные, чтоб поглядеть, от чего я умру раньше: от инфекции или же от лекарств.

Гвен в темноте спальни подавала ему бумажные стаканчики с таблетками, по одному зараз. От последних отсветов заходящего солнца обоих заслоняли плотные шторы: солнечного света Луэллин уже не переносил. Под воздействием цитомегаловируса его глаза приобрели оттенок грязной воды, веки покраснели, воспалились, дружелюбное милое лицо превратилось в маску смерти, кончик носа украсила огромная злокачественная опухоль цвета винного пятна.

– Глотаем, глотаем, – велела Гвен, вручив старику еще один бумажный наперсток с таблетками.

– В точности то же самое мне говорили ребята вечером первой же пятницы в подпалубных отсеках эсминца, – пробормотал Луэллин. – Бог ты мой, какие времена были! Как замечательно старослужащие там, в Северной Атлантике, молодых жучили!

Проглотив еще три таблетки, он страдальчески сморщился.

– Вкуснотища… а вчера вечером я, кажется, о войне что-то говорил? Разболтался, да, Гвен?

Оттенок лукавства в его голосе заинтересовал Гвен всерьез.

– О которой войне?

– Да, вот именно, – вздохнул старик. – Я ведь ко многим из них приложил руку… включая и ту, что идет сейчас. Составив психологический портрет Саддама. Потрясающе неинтересный тип. Менталитет заурядного гангстера. Мы с Рамми сочли его прекрасной дубинкой, орудием вышибания мозгов из некоторых наших врагов на Ближнем Востоке…

Под Рамми имелся в виду Дональд Рамсфелд[90].

Гвен зачерпнула ложкой немного золотистой овсянки и начала кормить старика – заботливо, ловя все, что не успевали поймать его губы, и отправляя обратно в рот.

– Благодарю, любовь моя, – сказал он, – однако я же говорил с тобой, разве нет? Об одной из своих войн? Что же я рассказал?

– Всего-навсего кучу небылиц, – ответила Гвен. – О больших людях, которых вам хотелось отшпокать, и о больших людях, которым хотелось отшпокать вас. Кто ж знал, что у вас, мерзкого старого извращенца, такое буйное воображение? Постыдились бы! Лично я, невинная, неискушенная девушка христианской веры, всякий раз, выходя отсюда, чувствую себя оскверненной.

– То есть о Вьетнаме – ни слова? – уточнил старик. – Ни слова о моем справочнике или об исследованиях в Сайгоне?

Нотки пытливого, неспешного любопытства в его тоне внушали тревогу.

– Нет, – подтвердила Гвен.

Старик вновь вздохнул, и Гвен сунула ему в рот еще ложку овсянки.

– Да, ты права, – внезапно сказал он. – Действительно, все это – чистой воды небылицы. Не верь, дорогая, не верь. Когда я не в себе, не верь ни единому моему слову. Насколько бы правдоподобной ни казалась моя болтовня, будь уверена: все это – не более чем ужасающие фантазии, порожденные грязным, бесстыдным воображением. Впрочем, тебя это вовсе не удивит. Мою Кунсткамеру ты видела, и не раз. Посему забудь все, что я ни наговорю, и ни в коем случае не пересказывай кому-либо. Не хочу упасть в глазах тех, кто услышит, как я бредил, как чудил под конец…

Однако сказано это было легко, едва ли не ликующе.

Выскребши донце миски, Гвен вновь поднесла ложку к губам Луэллина, и тот послушно доел овсянку.

– Чудесно, – сказал он. – Благодарю.

Увы, овсянка не продержалась в его желудке и двадцати минут. Внезапно перевернувшись на бок, скорчившись, будто получил пулю в живот, Луэллин изверг съеденное прямо Гвен на колени.

– О боже, – с трудом сдерживая слезы, забормотал он. – О нет… ох, Гвен, прости меня бога ради…

– Ничего страшного, – заверила его Гвен, поднимаясь на ноги и принимаясь чистить лежавший у нее на коленях лоскут ткани вроде одной из тряпок, в которые срыгивал Джетт.

– …я не нарочно, – закончил Луэллин.

– Конечно же, не нарочно. Вы ведь задремали. Задремали и не сумели сдержаться. Сейчас сменю простыни, и…

Луэллина стошнило снова.

– Давайте уж все наружу, – посоветовала Гвен, видя, как подсыхает блевота на джинсах. – Все наружу – глядишь, вам и лучше станет.

– Думаю, «лучше»… это для меня уже в прошлом, – тяжело дыша, прохрипел Луэллин. – Уже в прошлом, а впереди… только худшее. В армии нам устраивали… тренировки на выносливость. И до войны, и после. В одном из испытаний… выдержки… требовалось стоять в одиночном окопе, полном ледяной воды. Для проверки, как долго мы вытерпим. Я сумел простоять дольше… да, чуть ли не дольше всех, Гвен. И сейчас собираюсь продержаться еще долгое время. Сгнию до костей – и то еще не помру, – пообещал он и смерил Гвен тусклым взглядом. – Да, тебе же джинсы нужно немедля сменить…

– Сначала ваши простыни, а джинсы потом.

Выждав, пока Луэллин не прекратит дрожать, Гвен усадила его в кресло на колесах и застелила кровать свежими простынями, а после, прихватив спортивную сумку с запасной одеждой, ушла в роскошную ванную переодеться. Дверь в спальню оставила открытой, так что Луэллин, не будь он полуслеп, смог бы полюбоваться, как она раздевается. Может, даже с удовольствием! Луэллин, на взгляд Гвен, обладал этакой дружелюбной шаловливостью и наверняка оценил бы красоту обнаженного тела. В конце концов, он много лет был женат, в браке завел ребенка. Конечно, в его библиотеке имелись роскошно изданные альбомы фетишистской эротики, со снимками Мэпплторпа и Хельмута Ньютона, да и неопубликованный роман о приключениях «солдата удачи», написанный самим Луэллином в конце шестидесятых, напичканный садизмом, принуждением к повиновению и описаниями самых невероятных совокуплений, Гвен видела тоже. Несколько раз принималась читать – с задранными до отказа бровями, то восхищаясь, то ужасаясь, то нервно хихикая, то цепенея от неожиданности… Может, на днях попробовать дочитать до конца?

– Мне очень хочется дотянуть до весны. Посидеть там, на заднем дворе, в кресле-каталке – чтоб солнце в лицо, чтоб кизилом пахло… а может, если меня самочувствие не подведет, ты мне и сигару под виски позволишь, а?

– Не только позволю и то и другое, но даже сама с вами выпью.

– Замечательно бы, – негромко проговорил старик из темноты. – Рад, что ты, Гвен, провела в этом доме изрядную часть детства. Как повезло мне в жизни с твоей неизменной добротой… Сын мой, отец Колина, вырос ужасным типом. За что бы ни брался – поло, парусный спорт, торговля, моделирование, – все у него получалось прекрасно, да только работать над чем-либо он оказался органически неспособен. За всю жизнь только один достойный поступок и совершил: погиб и супругу, мышь серую, с собой утащил, не успев разорить Колина.