Царь Скорбь - Джо Хилл

при трости, выслеживал очередного злодея на залитых солнцем улицах никогда не существовавшего Лондона. Луэллин разглядеть изображения больше не мог, но прекрасно слышал и стук каретных колес по булыжной мостовой, и лаконичные, исключительно точные замечания Бретта. Как же они походили один на другого… казалось, Луэллин и есть величайший из сыщиков, обессилевший, одряхлевший под занавес Шерлок Холмс.

– Ледяная вода, – заговорил Луэллин, – нередко нам помогала. В Сайгоне. Купания… штука действенная. Только не с объектами, нет. Ни в коем случае не с объектами. Лучше всего, если у объекта имелась жена. Или дети. А в комнате для допросов мы устроили нечто вроде театра: окно с красным бархатным занавесом, подвязанным золоченым шнуром… Раньше там помещалось французское кабаре. Некогда люди могли, заплатив, войти в эту комнату и полюбоваться приватными танцами. При нас помещение использовалось практически для тех же целей, только за раздвигавшимся занавесом обнаруживалась супруга объекта. Или дочь. Или сын. Всякий раз обнаженные: ведь сцена предназначена для наготы. Посередине большущая стальная лохань, полная ледяной воды. Один из нас окунал их в лохань головой, по плечи, удерживал под водой, а руки им предварительно за спиной связывали. Увидев родную дочь обнаженной, визжащей, чудом не захлебнувшейся, объект больше не лжет. Бывало, я задавал вопросы; бывало, удерживал рыбку… Любовь ломает даже лучших из нас. В этом вся суть моей книги о ведении допросов, изучаемой и используемой полевой агентурой по сей день.

Гвен предложила ему ложечку льда.

– Вам бы отдохнуть, – сказала она.

– Знаешь, Колин, как я хочу умереть?

– Расскажи, – попросил Колин, не отводя взгляда от телевизора.

– Хочу утонуть в ледяной воде со связанными за спиной руками, и чтоб какой-нибудь человек силой удерживал мою голову в ванне.

– Ты вправду хочешь такой смерти или прелюдию новую выдумал? – уточнил Колин.

Старик рассмеялся. Вскоре его смех перешел в кашель, сотрясающий все тело, на губах заалели брызги крови, в бронхах захрипело. Надев резиновые перчатки, Гвен промокнула кровь и слюну салфеткой, а закончив дело, замерла, призадумалась с испачканной салфеткой в руке. Всего-то несколько капель крови… однако в этих крохотных капельках сконцентрирована сама смерть!

Утихнув, Луэллин отыскал ощупью в темноте руку Гвен. Иссохшие, костлявые пальцы старика напоминали когтистую лапу, ухватившую ее за ногу из-под подвальной лестницы.

– Моя кровь полна опаснейшей, смертоносной отравы, и тем не менее ты вытерла ее, не дрогнув, – зашептал он. – Хорошая ты девочка, Гвен… такая храбрая… и близость смерти тебе нипочем. Ты просто-таки рождена для того, чтоб провожать людей до последней двери и отворять ее перед ними, уж я-то знаю. Сам родился таким же.

14

Когда Луэллин наконец уснул, Гвен оставила его с Колином, отворила дверь в темноту и крадучись вышла в галерею над вестибюлем. Не успели ее глаза привыкнуть к темноте, рука Артура стиснула ее ладонь, и сердце Гвен застучало как бешеное. Другой рукой отыскав пояс ее спортивных штанов, Артур потянул Гвен к себе. В черной водолазке и джинсах цвета золы он казался ожившей тенью, призраком, выступившим из сумрака ей навстречу.

Затевать разговоров они не стали – тем более что от гостевой спальни их отделяла всего пара шагов, и даже после, можно сказать, не обменялись ни словом.

15

Усаживаясь за руль, Гвен усомнилась, заведется ли двигатель. Вечер выдался настолько холодным, что изморозь, внахлест покрывшая лобовое стекло тысячей ледяных перышек, не позволяла разглядеть ничего. Не «Хонда Цивик», а просто-таки пещера в сплошной глыбе льда! От холода Гвен здорово трясло, хотя, возможно, виноват в этом был не мороз, а высокая чувствительность. Казалось, все тело до сих пор звенит, как колокол после удара.

Нагнувшись, она вставила ключ в замок зажигания, провернула – двигатель, негромко, нежно заржав, пробудился к жизни, – откинулась на спинку кресла… и тут когтистая лапа, протянутая сзади, сомкнулась на ее правом плече. Другая, выскользнув из темноты позади, стиснула левое, прижимая Гвен к креслу.

Гвен бросила взгляд в зеркало заднего вида.

Нет, ничего…

– Я голоден, – заговорил Царь Скорбь. – Насколько я могу судить, этот презренный клочок американских штатов специализируется ровно на двух культурах – картошке и жирных маленьких Плебсах. А чипсов я, душечка, не ем. Слежу за талией. Там, знаешь ли, есть за чем следить. Тридцать восемь футов в обхвате. Двенадцать тонн веса, и каждая – просто прелесть.

– Ты ведь не съел Джейн Найсуондер. Насытился вовсе не ею.

Мочку уха Гвен защекотал, трепеща в воздухе, холодный, шершавый язык.

– Вернее, не ее плотью, – уточнил дракон. – Отужинал я ее предсмертными муками. Вся эта безысходность, весь этот ужас, растворившись в ее крови, сделали ее слаще сладчайшего «Рислинга», и как же я мог устоять? Дай лишь попробовать – поневоле выпью все до последней капельки. Все это нужно мне, как Доновану нужна выпивка, а Артуру – ты. У меня есть, есть пристрастия, и тебе придется удовлетворить их. У тебя есть список имен, составленный Колином Реном. Выбери же кого-нибудь из меню.

– А объясни-ка вот что. Ну, скажем, выберу я для тебя кого-нибудь. Обязательно ли его травить? Запугивать? Мучить жестокими шутками?

– К сладкому мясцу полагаются кислые соусы, – промурлыкал змей. – Ибо что, как не маринад, придает ему вкус?

– А что, если мне не хочется, чтоб ты мучил их перед смертью?

– А что, если обреченный на вечные муки в преисподней захочет холодной водички? – со смехом парировал Царь Скорбь.

– Сыграем в загадки, – решила Гвен. – На такую вот милость.

– О-о, – едва ли не со вздохом протянул дракон. – Да, добрая игра в загадки мне по сердцу. И ты рискнешь состязаться со мной… только ради того, чтоб я не терзал избранных, прежде чем погубить их?

– Нет, я попрошу еще кое о чем. Расскажи мне про царя Ирода.

– По его просьбе я истреблял младенцев.

– Как я слышала, единственного, который ему требовался, ты упустил.

– Я забрал тех, что требовались мне, и для меня этого вполне довольно. А в итоге забрал и самого Ирода. Он умер, выпив мои слезы из золотого кубка. Хотя такой милости не заслуживал.

– Сильно мучился?

– Нисколько. Напротив, умер счастливым, чувствуя, будто охвачен жаром, уносящим его из жизни на огненных крыльях. А многомесячные страдания, выпавшие на его долю, пережил до того, как выпил из моего кубка. Подхватив от шлюхи заразную хворь, отчего уд его почернел, а мочился он кровью.

– А ты вроде как даровал ему легкую смерть, – подытожила Гвен. – С чего бы это?

– Он расплатился со мною великолепной головоломкой. Быть может,