Царь Скорбь - Джо Хилл

и тебя понимаю прекрасно. Не стоило мне пользоваться беспомощностью Таны. Скверно это. Я и самой ей скажу то же самое. Она нуждается в этом еще сильнее, чем ты. Завтра, перед отъездом домой, обязательно поговорю с ней.

«Домой»… Прежде он никогда не называл Соединенное Королевство домом, и в этот миг Гвен поняла: завершив образование, обратно Артур не вернется. Останется там, будет искать место в жизни за океаном. Возможно, Артур еще не осознал этого сам… однако прощался он не только с ней, но и со всей Америкой. Мысль эта удручала и в то же время вселяла кое-какие надежды. Быть может, несколько тысяч миль океана, разделив их, хоть немного облегчат ее жизнь в ближайшие несколько месяцев… то есть в ближайшие несколько лет.

– Не утруждайся, – сказала Гвен вслух. – Тана не хочет с тобой разговаривать.

Ну, не смешно ли? Ожидала вранья от Артура, однако только и делает, что врет да выкручивается сама… а куда денешься? Разговаривать с Таной Артуру никак нельзя: Тана ведь скажет, что ни о чем ей не рассказывала, и тогда Артур, естественно, начнет гадать, от кого еще Гвен могла обо всем узнать.

– Ладно, – кивнув, согласился он, – наверное, тебе виднее.

– Вот именно.

Сунув руки в карманы, Артур направил взгляд в сторону пары чаек, дерущихся на льду из-за останков замерзшей рыбы. Наверное, ему хотелось побыть одному: Гвен тоже не помешало бы побыть одной, выплакаться как следует и чтоб никто не лез в душу.

С этими мыслями Гвен направилась к дому, но тут Артур окликнул ее.

– Решила уже, кого ему скормишь? Кого отдашь Царю Скорби? – спросил он.

– Да, – ответила Гвен. – И долго думать не пришлось.

Артур заулыбался.

– Если это я, дай знать заранее, а? В следующем триместре надо мной целых шесть курсов висит… не хотелось бы делать столько домашней работы зря.

17

В начале весны дела пошли хуже, и Луэллину пришлось провести три недели в медцентре Восточного Мэна. Однако после того, как врачи отменили прием одного из прописанных прежде лекарств, дополнив список двумя другими, Луэллин заметно оправился, и к концу марта его, похудевшего до ста восьми фунтов, лишившегося большей части зубов, перевезли домой. Родился он первого апреля (и по этому поводу очень любил острить, называя себя первоапрельской шуткой над всем белым светом), и Колин не пожалел денег, чтоб раздобыть для него достойный подарок. После торта Луэллин обнаружил в преподнесенном Колином свертке бутылку брюта «Goutamericain»[97] 1912 года, того самого шампанского, из меню на борту «Титаника».

– По-моему, штука вполне подходящая, – объяснил Колин, – ведь в двенадцатом пошел ко дну не только «Титаник». Не в том ли самом году ты открыл для себя Йельский хоровой клуб?

– Ну да! А у кого они, по-твоему, под конец все поголовно фальцетом запели? – фыркнув со смеху, вскричал Луэллин (родившийся только в двадцать четвертом, но это мелочи). – Лучше их пение не звучало ни до, ни после!

Впрочем, пробовать шампанское они не стали: ведь Луэллину нельзя. Бутылка отправилась в Кунсткамеру, заняв место между видеокассетой с документальными съемками исследований красной комнаты в амитвилльском доме с демонами[98] и зубом мегалодона.

Однако, когда Гвен две недели спустя выкатила кресло с Луэллином во дворик, вымощенный камнем, их поджидал не только теплый, едва ли не влажный воздух, напоенный ароматами моря пополам с сосновой смолой, но и виски. Стоило Гвен прикрыть глаза, запахи хвои живо напомнили ей минувшее Рождество, заснеженный двор, Артура, вместе с нею волокшего к берегу ель, и ее сердце застучало в груди куда быстрее обычного.

Бутылки со скотчем Луэллин не разглядел и не понял, что для него приготовлено. Зрение он к тому времени потерял окончательно. Был час прилива; с моря доносился мягкий, ободряющий рокот волн, разбивавшихся о камни и с удовлетворенным шипением откатывавшихся назад. Колени старика Гвен загодя накрыла пледом: уж очень легко он подхватывал простуду, пусть даже погода – хоть в футболке ходи. Подкатив кресло к металлическому столику, Гвен заблокировала колеса, присела рядом и осторожно открыла деревянный ящичек-хьюмидор, пристроенный рядом с графином резного хрусталя.

Челюсть Луэллина отвисла книзу, в темном провале рта белели скудные остатки зубов. Донельзя отощавший, вряд ли понимающий, где находится, он здорово напоминал фото людей, освобожденных из концлагерей под конец войны. Сам Луэллин в Европе не был и их спасением не занимался, но как военнослужащий, помимо исполнения прочих обязанностей, помогал беженцам с розыском и переселением пропавших родственников в рамках программы послевоенного восстановления. Папки с его учетными данными аккуратно хранились в библиотеке, и Гвен ознакомилась с ними около месяца тому назад. Читала, перемежая чтением рукописи того самого неопубликованного романа, пожелтевшей, иссохшей, обтрепавшейся по краям. Как выяснилось, на службу Луэллин поступил всего за два месяца до Хиросимы – вот тебе и рассказы насчет зарезанных итальянских мальчишек…

– Подозреваю, ты твердо намерена испортить мне сей во всех отношениях превосходный денек принудительным приемом лекарств, – заговорил старик.

– Я взяла только то, что прописано доктором, – откликнулась Гвен. – Хотите начать с пары кусочков льда?

– Да, будь любезна. Вчера потерял еще один зуб, и во рту теперь… ох! Лунка сохнет, ноет – просто беда. Жаль, не додумался я сберечь все зубы, выпавшие за последние полгода! Из них вышло бы замечательное дикарское ожерелье. Для тебя, представляешь? Трофей, взятый с измученной жертвы!

Гвен осторожно плеснула скотча в бокал, полный дробленого льда, и подала старику.

– Сами управитесь?

– Наверное, да, – ответил Луэллин.

Поднесши бокал к губам, он замер, повертел его, приподнял лохматую бровь, потянул носом, вдыхая аромат скотча. На тонких губах старика заиграла слабая озорная улыбка.

– Виски, – пробормотал он. – Нет, точно виски! «Глен Гири», семьдесят восьмой год. О, этот запах! Аромат горелого мха пополам с грехом! Что это за садистские выходки, мисс Плебс? Вот уж не думал, что ты склонна к жестоким розыгрышам!

– Колин говорит, это ваш любимый.

– Ну да, разве нет? – донесся сзади, из темноты библиотеки за распахнутыми дверьми, голос Колина. – Это ведь лучший из скотчей?

Луэллин склонил голову набок. Шагов внука он не услышал, но по-прежнему улыбался на свой, особый манер – эта-то многозначительная ироническая улыбка и придавала ему невероятное сходство с Джереми Бреттом.

– Сам знаешь, да. Что вы тут затеяли? К чему это все?

Колин не ответил ни слова.

«Не может продолжить», – догадалась Гвен, еще никогда не видевшая его таким, с трудом одолевающим нахлынувшие чувства. Казалось, Колину нелегко даже дышать, глоток за глотком втягивать в