Царь Скорбь - Джо Хилл

– Хотите еще виски? – спросила она старика. – У нас тут целая четверть бутылки.

– Нет. Нет. Чего доброго, снова начну цепляться за жизнь. Я свое выпил… А чем же запить?

Приняв из дрожащих рук Гвен кубок, Луэллин поднял его к изящному носу, сделал глубокий вдох.

– Морем пахнет, – удивился он. – Это действительно… яд?

– Нет. Слезы.

– Драконьи слезы? – Похоже, идея пришлась Луэллину по сердцу. – Полагаю, выпить их лучше сразу, единым духом. Замечательная ты девочка, Гвен. Надеюсь, ты не откажешься поблагодарить миссис Плебс от моего имени за десятилетия безупречной службы? – Взвесив кубок в левой руке, он крепко сжал правой ладонь Колина. – А ты, Колин, будь добр, позаботься обо всех этих деньгах. И о друзьях позаботься.

Колин, не сумев ответить, припал к руке старика мокрым от слез лицом.

Луэллин отсалютовал кубком в сторону Гвен.

– Ну, за порнографию, виски, долгие прогулки и хорошие книги! Позаботься, чтоб в твоей жизни хватало и того, и другого… и третьего, и четвертого.

Зажмурившись, он поспешно глотнул из кубка – раз, еще раз…

Опущенный им на стол, кубок остался наполовину полным, однако глаза Луэллина округлились от удивления.

– Изумительно, – прижав освобожденную руку к груди, проговорил он, и изо рта его заструился дым. – Вкус… вкус власти, восторга, блаженства! В буквальном смысле каждого слова!

Умолкнув, он перевел дух, и с его губ сорвалось облачко искр.

– Душа… душа горит! Кто же знал, что это так приятно! Виски и тот кажется слабым чайком…

Еще выдох, и изо рта Луэллина вырвался язык синего пламени. Едва не вскочившая от неожиданности, Гвен только чудом сумела усидеть на стуле.

– Кто ж знал, что души горят так жарко, Гвендолен? Кто ж знал, что мы созданы, дабы вечно гореть? К-хто…

Последнее слово оказалось вовсе не словом, а звуком, сопровождавшим колечко дыма, выпущенное Луэллином навстречу сгущавшимся сумеркам. Склонив голову набок, старик замер, устремил взгляд в никуда. Колин, негромко, сдавленно всхлипнув, прижался лбом к его предплечью, а океан продолжал свое: «Бум! Ш-ш-ш… Бум! Ш-ш-ш».

Чуть подождав, Гвен разлила по бокалам недопитый виски, перелила в опустевший графин остатки драконьих слез, графин отнесла в машину и только после этого отправилась вызывать «Скорую».

18

Поминальную службу назначили на пятницу, в церкви колледжа Рэкхема: груды тепличных орхидей перед алтарем, свинги времен Второй мировой в исполнении рэкхемского джаз-оркестра, а после – прием в Терновниках. Со стороны казалось, будто прием устраивают Донна с Гвен. Колин роли хозяина не выдержал: не по силам ему оказалось улыбаться, пожимать руки, хихикать над анекдотами о преподавательской карьере Луэллина, о его сексуальных похождениях, о трудах по психологии, а главное, о тысячах мелких проявлений щедрости и доброты.

– Пока он умирал в муках, никто из них даже проведать его не заглянул, – подрагивающим от отвращения голосом шепнул Колин Гвен. – Никто. Как будто СПИД можно подхватить, просто взглянув на него, просто посидев рядом, пока он пересматривает «Шерлока Холмса». Не дай бог мне когда-нибудь заболеть, ослабнуть или состариться! Не дай бог таким же образом убедиться, что вправду любят меня считаные единицы!

Донна, приобняв Колина, прижалась лбом к его лбу.

– К херам их всех, к херам всех до единого, – сказала она. – Иди уж, мы тут сами управимся.

Угостившись четырьмя таблетками экседрина из пластмассового кубика на столе Луэллина, Колин ушел с приема, вывел из каретного сарая вишневый «кадди», миновал вереницу машин, выстроившихся в ряд на подъездной дорожке длиной в милю, и после почти неделю не показывался никому на глаза.

Гвен исполняла роль хозяйки, пока скорбящие не разошлись, затем еще час помогала матери прибираться и добралась до своей «Хонды» только к пяти часам дня. Матери сказала, что едет приглядеть за Джеттом, причем вроде как не соврала, однако на месте, в Гогане, ее встретила Тана, вышедшая на крыльцо с детским креслом в одной руке и коричневым бумажным пакетом из «Эйс Хардуэар» в другой. В четыре руки они за пару минут закрепили детское кресло на заднем сиденье «Хонды», пристегнули к нему Джетта, и Тана, усевшись справа от Гвен, пристроила пакет под ноги. В пакете лежал стекольщицкий нож, банка растворителя, вмиг разъедающего любую, даже эпоксидную замазку, вакуум-присоска для кафеля и резиновые перчатки.

– Первый раз, однако, такое, – пробормотала Тана.

– То есть? Выходит, краж со взломом за тобой не числится?

– Нет, воровать-то по мелочи приходилось, – ответила Тана, – только младенцев на дело я ни разу еще не брала.

– Ты вправду сможешь при помощи всего этого вынуть стекло из окна и попасть в дом? А если у нее там сигнализация?

– Да не колышет меня ее сигнализация. Не хотелось бы только, чтоб она нас со стволом двенадцатого калибра встретила. Если мне нынче дроби в задницу всадят, постарайся уж, пригляди, чтоб Джетт свои вегималики[99] исправно хавал.

– Она в Лондоне, на книжной ярмарке. Потому мы и едем к ней именно сейчас.

– Точно на ярмарке? Уверена?

– Вполне уверена, – подтвердила Гвен, – только в дом на всякий случай первой пойду. Во-первых, я знаю, что там искать, а во-вторых, Джетту мать нужна целой.

Однако, стоило им подъехать к мемориалу на Банкер-Хилл, из сгущающихся сумерек донесся пронзительный визг и вой сирены. К первой сирене немедля присоединилась вторая.

Тана встревоженно покосилась на Гвен.

– Вот дерьмо-то, – пробормотала она. – Но нас-то арестовывать не за что: мы закона пока не нарушили.

Гвен не ответила ни слова. Сердце ее сжалось от необъяснимой тревоги, затылок покрылся холодной, липкой гусиной кожей. Опустив на пару дюймов стекло, она почуяла в теплом весеннем воздухе запах дыма. Костер, что ли, где-то поблизости жгут?

К особняку Бриджит Флеминг они подъехали прежде первых пожарных машин, однако дом уже полыхал снизу доверху, от мостовой до третьего этажа. Из полопавшихся от жара окон рвались наружу языки грязно-алого пламени, от крыши, буйно клубясь, тянулся к небу столб черного дыма. Отсветы пожара озаряли лица высыпавших наружу соседей всеми оттенками малинового и желтого, а посреди улицы, напротив особняка Флеминг, кто-то отплясывал джигу, хлопая о мостовую подошвами незашнурованных рабочих башмаков, размахивая руками, будто в кругу танцующих перед сценой на концерте «Джейнс Аддикшн»[100].

Объезжать пляшущего на проезжей части пришлось черепашьим ходом. Услышав шум двигателя, Шелдон оглянулся, но Гвен вроде бы не узнал. Его очки были измазаны сажей, пола рубашки выбилась