Царь Скорбь - Джо Хилл

Элли расхохоталась в голос и, удивленная громкостью собственного смеха, едва не выронила телефон. Способности смеяться в такой день она за собой даже не подозревала.

– Нет, ты все путаешь, – со сдавленным, беззвучным смешком ответила она. – То есть сейчас я никуда не бегу. Сбежала я куда раньше. Ван, понимаешь, узнал обо мне кое-что – о моимх проблемах, – и все пошло прахом… хотя с какой-то стороны оно, может, и к лучшему. Такого солнечного парня, как Ван, еще поди поищи. Зачем ему со мной мучиться…

– Да ну нах, – возразила Тана Найсуондер. – Чего он такого страшного о тебе узнать мог? Что ты натворить-то могла? Волосню между ног к ночи поперек зачесала?

Элли, едва не взвизгнув, расхохоталась громче прежнего.

– Господи Иисусе! Что за похабщину ты несешь? А потом родную мать этими же губами целуешь?

– Мою мамашу лучше не целовать. От нее, суки драной, и сифак какой-нибудь подхватить недолго.

Невероятно, однако в этот момент Элли с трудом сдерживала смех и слезы. Грубость Таны шокировала и вместе с тем воодушевляла. Элли всю жизнь восхищалась людьми, не нуждавшимися в статистических данных, чтобы составить мнение, тридцатью процентами смельчаков, не боявшихся говорить то, что может кому-нибудь не понравиться. Самой Элли было куда спокойнее соглашаться с другими. Как-то отец с легкой грустью, будто речь шла об инвалидности, назвал Элли компульсивной угодницей, а ее… ее всегда восхищало, волновало до дрожи общество обладателей собственных взглядов на жизнь. Под таких хотелось подстраиваться, становиться им в радость, но, не переусердствовав в стараниях подстроиться к Вану, она, наверное, уберегла бы обоих от множества бед.

Увидев приближающийся справа съезд к аэропорту, Элли врубила поворотник и начала смещаться из ряда в ряд, втискиваться в любую щель под негодующий рев и вой автомобильных гудков.

– Что у тебя там творится? – полюбопытствовала Тана. – Аварию дорожную проезжаешь?

– Стараюсь сама аварии не учинить, – объяснила Элли.

– Гвен ничего передать не желаешь? Может, она сама тебе перезвонит? Полночь – время, конечно, позднее, но…

– Я к тому времени в воздухе буду. Надеюсь. Рейс на Лондон, вылет через два часа, и мне нужно успеть на него. Вопрос, типа, жизни и смерти.

– А-а, вот оно как, – протянула Тана. – А! В Лондоне же Артур! Старина Артур… люблю его – не могу. Никто на свете еще не платил дороже за то, что кенгурушку девчонке одолжил.

– Передам ему от тебя наилучшие пожелания, – пообещала Элли.

«Если доживу до завтра», – подумалось ей, но говорить этого вслух она не стала.

– Ну, а Гвен-то передать от тебя что-нибудь? – снова спросила Тана.

– Передай…

Каким образом, ничем не рискуя, предупредить Гвен через Тану Найсуондер о Горационе Мэтьюзе и катастрофе, угрожающей рейсу Би-Эй 238 на Лондон, Элли придумать не удалось. Соображения не хватало – особенно после бутылки вина и сорока минут езды, самой бешеной гонки за всю ее жизнь.

– Передай Гвен, что я желаю ей Светлой Пасхи и постараюсь дозвониться до нее с того берега лужи, – сказала она.

– O’кей, – не слишком уверенно откликнулась Тана. – Хотела бы я тебе помочь, что у тебя там ни стряслось. Жаль, не рассказываешь ты ни о чем… ну да ладно, с расспросами приставать не буду, а Гвен все передам. Хотя… знаешь, Пасха для нее – день не очень-то праздничный. Мрачной она какой-то в это время года становится. Замкнутой, понимаешь? Можно подумать, будто Христа снова распять собрались, а ее кто-то нанял забивать гвозди.

5:32 пополудни (восточное летнее время)

6 часов и 28 минут до драконнадцати

Добыть билет и пройти досмотр удалось за десять минут до начала посадки. Сидячие места в зоне ожидания возле выхода к самолету оккупировала толпа пассажиров, но смешаться с ними Элли была не готова – даже смотреть в их сторону не могла. Один из них обрек на медленную смерть собственную жену, лишил жизни приемную дочь, замышлял покушения на агентов ФБР и врачей, делающих аборты, не говоря уж о множестве других преступлений, за что и приговорен к смертной казни, а привести приговор в исполнение поручено громадному ящеру. Вот только Элли сомневалась, узнает ли этого человека, если увидит. Видела она его всего раз, на фотографии, крупнозернистой копии газетного снимка. На этом снимке, сделанном после снятия обвинений в убийствах, он казался солдатом до мозга костей: ежик темных волос, тяжелые вислые веки, кратеры шрамов от прыщей на щеках и толстые, тупоконечные пальцы мясника. Допрашивай такого типа сколько угодно – получишь в ответ только имя, звание да личный номер.

Однако Элли требовалось присесть, унять бешено бьющийся пульс, отдышаться хотя бы минутку. По счастью, в полутемном баре прямо напротив выхода, судя по вывеске, «Подлинном английском пабе Диккенса», насквозь пропахшем застоявшимся пивным духом, отыскался свободный табурет.

Стены бара украшали портреты Диккенса, Оруэлла и Джеймса Джойса (хотя Элли точно знала, что Джойс – ирландец), у стены стояло барное пианино, а в меню имелись традиционные английские пироги с колбасками (из микроволновки). Если не поворачиваться лицом к выходу на посадку, ни дать ни взять – лондонская замануха для туристов. Из образа выбивался только подошедший принять заказ бармен, щеголявший стрижкой под «рыбий хвост», джерсийским акцентом и искусственным загаром. Поднося к губам поданный им бокал белого вина величиной с умывальную раковину, Элли отметила, как дрожат ее руки.

Мысли ее целиком занимал Горацион Мэтьюз, отставной морской пехотинец и христианский фундаменталист, мечтающий свергнуть правительство. По дороге к аэропорту, болтая с Донной, Элли предлагала подкараулить его в баре и предложить тройничок, чтобы он опоздал на рейс. Возможным это казалось, поскольку соблазнять Мэтьюза могла Донна, а Элли тем временем просто постояла бы рядом. Что она сможет предпринять, если Горацион войдет в бар сию же минуту, сумеет ли склеить его сама, оставалось только гадать. От одной этой мысли Элли едва не поперхнулась, брызнув вином из ноздрей. Горацион Мэтьюз полагал межрасовые браки злодейским замыслом с целью ослабить мужскую половину христианского рода, а налоговое управление приравнивал к гестапо. Как, чем соблазнить подобного типа? Шепнуть на ушко что-нибудь вроде: «Как насчет отшлепать меня федеральным налоговым кодексом?» Или: «Эй, не желаешь ли по пивку, а после поедем со мной: мое тело изголодалось по внутреннему терроризму?» А может, с религиозной стороны зайти? С просьбой покарать в духе Библии ее девичьи прелести, раздвинуть ей ноги, будто