Царь Скорбь - Джо Хилл

1:02 пополуночи (восточное летнее время)

5 лет, 3 месяца, 2 дня и 16 часов до драконнадцати

– И что нам с этой штуковиной делать? – спросил Ван Колина, вернувшегося к столу с выцветшей, пористой, ощетинившейся шипами раковиной-конхом величиной заметно больше футбольного мяча.

– Известно, что – слушать, – ответил Колин. – Традиция конхомантии сделалась древней еще до рождения Христа. В Южной Америке существовала тысячи лет. Этой трубой-рупором ацтеки пользовались задолго до прибытия Кортеса. Трубачи-кикизоани созывали к жертвенным алтарям духов, дуя в нее, извещая богов о том, что сегодня им подадут к ужину живое, бьющееся сердце… а после разворачивали раструбом к уху и слушали их указания. Точно так же поступим и мы. Дуя в нее по очереди, призовем Царя Скорби, а потом послушаем и узнаем, что требуется принести ему в жертву.

– Кикизоани? – переспросил Ван. – Это точно не жрачка из какой-нибудь пиццерии?

По крайней мере, так все запомнилось Элли. Кроме нее, конха не помнил никто. Гвен и Макбрайды утверждали, будто передавали по кругу зеркальце в оправе из перламутра. Колин с Артуром настаивали на наполненной водой каске времен Второй мировой, использованной вместо гадальной чаши.

И вдобавок никто, кроме Элли, не помнил о часе драконнадцати.

Словом, передавали они друг другу конх, дули в него, звали Царя Скорби. Хлопнула дверь, Донна взвизгнула, Гвен велела ей держать руки на столе… а как-то раз дверь в коридор распахнулась, а за ней не оказалось ничего, кроме ночного неба, неба в россыпях звезд, будто над пустыней.

Такое небо Элли уже видела – в Австралии, путешествуя по Аутбэк-роуд[107]. Всего-то сто миль от Айерс Рок[108], но такого зрелища не забудешь до конца дней. Огромное, от края до края усеянное звездами, пустынное небо внушало крайне странные чувства, кружило голову, даже слегка пугало, особенно если смотреть в него долго. Ездили они туда с родителями, воспользовавшимися перерывом в поездке с торговой миссией по странам Тихоокеанского пояса. Прекрасное путешествие вышло: никаких воспоминаний, кроме хороших. И Тео в ремиссии – все уж поверили, что он одолел болезнь. Подобно восьмидесяти пяти процентам подростков с той же разновидностью рака. Светлые волосы, ямочка на подбородке, голубые глаза, взгляд устремлен вдаль… Короче говоря, выглядел старший брат Элли в точности как отважные, несгибаемые герои романов для юношества. С отцом он спорил на каждом шагу – о политике, богословии, этике, – но терпеливо, с улыбкой, а отец улыбался ему в ответ: дискуссиями оба наслаждались от всей души. Во время их споров Элли всегда принимала сторону отца, хотя тот к ее помощи был равнодушен, а Тео не спорил с ней – только глядел на нее с любовью, с гордостью. Старше всего на два года, он неизменно называл Элли козявкой. Увы, спустя пару месяцев после поездки к Айерс Рок его рак вновь поднял голову, и Тео умер, едва дожив до семнадцати. После этого их мать бросила ходить в церковь, однако Элли начала относиться к посещению еженедельных служб гораздо серьезнее – хотя бы затем, чтоб еще разок полюбоваться надписями, вырезанными Тео перочинным ножом на одной из скамей: «ИИСУС СБЕРЕГАЕТ, А ЭЛЛИ ИНВЕСТИРУЕТ» и «ГРЕШНО ЛИ ПЕРДЕТЬ ВО ВРЕМЯ МОЛИТВЫ?»

Увидев россыпи звезд в коридоре, Элли поднесла конх к губам, точно мальчишка-дикарь, готовящийся обратиться к племени, дунула, извлекла из раковины хриплое блеянье и в который уж раз задумалась, грешно ли пердеть во время молитвы.

– Пассажир Царь Скорбь! – воскликнула она, опуская рог. – Пассажир Царь Скорбь, пройдите к выходу на посадку: рейс «Большое Нифига – Земля» готовится к взлету!

Приложив большущую древнюю ацтекскую раковину раструбом к уху, Элли прикрыла глаза, прислушалась. Долгое-долгое время из раковины не доносилось ничего, кроме бессмысленных шорохов, которые принято считать похожими на шум моря, но Элли всегда казалось, что они куда сильнее напоминают звук телевизора, переключенного на пустой канал и принимающего только помехи. Слушала она усердно, до звона в ушах…

Нет, стоп, стоп, это же вовсе не звон в ушах – скорее, долгая нота, соль второй октавы! С шести лет певшая в хоре, Элли обладала замечательным, развитым музыкальным слухом и вмиг привела ее в соответствие с нотой, взятой на пианино. Только соль второй октавы, звучавшая в раковине, не имела начала – звучала себе и звучала, а Элли мало-помалу вычленила ее из неумолчного шороха. Затем звук снизился до фа-диез и снова снизился, а после возвысился, продолжая протяжный, меланхоличный напев. Трех нот оказалось довольно, чтобы узнать мелодию «Puff the Magic Dragon», одной из первых песен, которые Элли выучилась играть на пианино. Доносилась она из какой-то немыслимой дали, так тихо, будто Элли не слышала – вспоминала ее, и умолкла сразу же перед самой последней нотой. Тут Элли и сделалось ясно, что нужно сделать: Царь Скорбь хочет, чтобы она поиграла ему. Немедля поднявшись, она без раздумий передала треснутое зеркальце Донне (странное дело: отчего ей запомнилось, будто Донне она передала именно зеркальце, а вовсе не пористую от времени морскую раковину?) и направилась к пианоле.

Рулонов для пианолы, толстых бумажных свитков с пробитыми в них отверстиями, не особенно отличавшихся от дырчатых металлических пружин из детской музыкальной шкатулки, у мистера Рена имелось немало. Под сиденьем банкетки их хранилось не меньше двух дюжин, но искать среди них «Puff the Magic Dragon» Элли даже не подумала, заранее зная: этой песни там, среди регтаймов и ранних блюзовых пьес, нет. Вместо этого она села за слегка, самую малость, расстроенную пианолу и заиграла – пальцы падают на клавиши, ноты взмывают вверх…

Играла Элли до тех пор, пока не заныли и пальцы, и даже плечи, до тех пор, пока, обнаружив, что не может оторвать рук от клавишей, не поняла: это не она играет на пианоле – пианола играет на ней. Клавиши дергали пальцы вверх-вниз-вниз-вниз-вверх-вниз. При этом Элли откуда-то знала, что остальные уже не сидят все вместе вокруг карточного стола, чувствовала, как друзья расхаживают по библиотеке, каждый во власти собственных иллюзорных фантазий. «Околдованы», – пришло ей в голову, хотя к случаю это слово, наверное, не подходило: возможно, тут следовало бы сказать «одраконены». Заиграв быстрее, Элли обломала ноготь, и безымянный палец ее левой руки начал кровоточить. Вскоре клавиши украсились кровавыми пятнами, затем сделались скользкими от крови.

В какой-то момент Элли подняла голову и обнаружила, что Гвен снимает со стены над пианолой остекленные ящички с бабочками. Похоже, Гвен выпускала бабочек на волю уже довольно