Царь Скорбь - Джо Хилл

– Перекрещиваясь в свою веру, они все принимают новые имена, – рассказывал Колин за бокалом превосходного скотча. – Таким образом Элла Греш стала Верой Мэтьюз, третьей из трех жен Горациона, а ее дочь, Джун, Невинностью. Хотя в свидетельстве о смерти все же написано Элла Греш.

В этом году очередь выбирать кого-нибудь для Царя Скорби дошла до Элли. Все остальные, начиная с Артура в девяностом, сделали выбор прежде. До Элли, в девяносто четвертом, выбирал Колин – он натравил Царя Скорби на командующего сербской бригадой, заполнившего трупами ущелье среди скал где-то за Сараево. Однако случилось так, что до Пасхи командир бригады не дотянул. В начале марта он, проживавший в какой-то венгерской гостинице, спрыгнул с балкона десятого этажа – спрыгнул, визжа на всю округу, лишь бы сбежать, скрыться от глаз дракона в шкафу. Царь Скорбь по такому случаю разобиделся, будто ребенок: как так, мышь сдохла прежде, чем он наиграется с ней!

– Тоже мне, военный преступник, – брюзжал он. – То ли дело – в прежние времена…

Накануне в списке Колина насчитывалось двадцать четыре кандидата. Элли сузила выбор до трех: ближневосточного организатора попытки взорвать Всемирный торговый центр в девяносто третьем, вождя секты, велевшего распылить зарин в токийском метро, и, наконец, вот этого, Горациона Мэтьюза.

– Элла обвенчалась с ним в девяностом, на территории ранчо, занимающего девять тысяч акров земли штата Айова, где проживает Мэтьюз. Проживает он там не один: в соседях у него еще около сотни человек, в основном – члены семи многолюдных, вооруженных до зубов семейств. Клеем, соединяющим их, служит их собственная религия, Церковь Писания Царства Небесного, одно из направлений теологии Христианской Идентичности[114].

– Теология Христианской Идентичности… Это не те чудики, что змей укрощают? – спросила Гвен.

– Вот Элли им и подкинет змея для укрощения, – буркнула Донна. – Пусть укрощают на здоровьице…

– Нет, Христианская Идентичность – это белые расисты, – объяснил Ван. – Считающие, что лучший крест – тот, который горит во дворе перед домом черного.

– Теоретически, – продолжил Колин, – за главного у них пастор, старенький проповедник по имени Джейкоб Вейланд. Этой сотне Вейланд проповедует лично, а еще тысячам к тридцати человек обращается во время воскресных служб по радио, на коротких волнах. Плюс несколько AM-радиостанций ретранслируют его передачи. Однако за кафедрой всем заправляет Горацион. Владельцем всей собственности значится он – под настоящей фамилией, Мазерс, – и именно он обеспечивает их общую платежеспособность. Публично они утверждают, будто, согласно заветам Писания, ведут жизнь аграриев, но в действительности их хлеб – оружие. Особенно хорошо они зарабатывают, переделывая полуавтоматическое оружие в полноценное автоматическое и торгуя им из-под полы поблизости от оружейных выставок.

– И вот так всегда, если запрещать что не надо! – объявила Донна. – Запреты создают черный рынок, обогащая подонков вроде Горациона Мэтьюза!

– В точности моя мысль насчет марихуаны, – поддержал ее Ван. – Как я рад, что ты, Донна, наконец-то согласна со мной! Ты ведь подпишешь мою петицию насчет ее легализации, как только мы с этим закончим, да?

– Ага, прямо на твоей заднице и распишусь. Каблуком, – отрезала Донна.

– Давай дальше об Элле Греш, – напомнил Колину Артур.

– И о ее дочери Джун, – добавила Гвен.

– В ноябре девяносто второго одна из трех падчериц Горациона, Невинность – то есть, по-нашему, Джун, – явилась к бабушке в тоненькой блузке и джинсах, неудержимо дрожа от холода, а ее мокасины изорвались в клочья. И неудивительно: сбежав с ранчо, она прошла и проехала на попутках почти сорок миль. Джун сообщила бабушке, что Элла мертва, а умерла еще в августе. Сказала, что ее мать испеклась заживо.

Летом Элла-Вера узнала, что Горацион трахает Джуни, насилует приемную дочь, и начала строить планы ночного бегства. Собрала сумки, оплатила автобусные билеты, однако Горацион прознал о ее намерениях. Прознал и заточил Эллу в Доме Размышлений на пять дней, подумать о собственной нетвердости в вере. А Домом Размышлений у них называлась каменная будка такой высоты, что не встать во весь рост, с железным полом и железным же люком, запирающимся снаружи. На третий день Вера начала кричать. К вечеру четвертого дня умолкла. Голос окончательно сорвала. Четвертый день оказался самым жарким за всю неделю: снаружи девяносто восемь градусов, а в Доме Размышлений – все сто шестьдесят[115], то есть чуточку выше, чем в зерносушилке. А высота будки позволяла только стоять на коленях, почти касаясь лбом пола. И вытащили оттуда после без малого недели этакой медленной жарки не просто истощенный труп – мумию в хрустящей корочке. О смерти ее сообщать никуда не стали. Похоронили тело в пределах ранчо, на семейном кладбище, и дело с концом.

– И все из любви к Христу, – подытожила Гвен.

– Ну да, – согласился Колин. – С точки зрения Горациона, все обстояло именно так. Джун после смерти матери тоже отправили в Дом Размышлений – на день, унять истерику. Позвонить бабушке и сообщить о случившемся Горацион бы ей ни за что не позволил. У них на ранчо всего одна проводная линия связи, и пользоваться ею разрешается только мужчинам. И, разумеется, никаких сотовых. До сих пор примерно в семьдесят пятом живут.

На Рождество Колин одарил всех друзей сотовыми телефонами, изящными новенькими «Нокиями» в матовых корпусах из нержавеющей стали, для каждого – своего оттенка. Артура подарок привел в полное замешательство.

– У меня уже есть телефон, – сказал он. – В кухне. И еще один в рабочем кабинете.

– Да, но что, если тебе понадобится поговорить с кем-то из нас, когда прогуляться пойдешь? – возразил Колин.

Артур взглянул на Колина с искренним недоумением.

– Если я на прогулке, так можно же просто… до ближайшего автомата дойти.

– С этого аппарата можно текстовые сообщения слать, – с легким отчаянием в голосе добавил Колин.

– Но… если у меня в руке телефон… зачем писать текстом? – удивился Артур.

Колин задумался, глядя на Артура в изумлении, едва ли не с ужасом.

– Нет, это просто прекрасно! Похоже, будущее отскакивает от тебя, как горох от стены.

– Слушайте, а как так-то? Почему этому скоту, Горациону Мэтьюзу, испекшему жену до смерти, все сошло с рук, будто он просто печенье в духовке сжег? – вмешался в разговор Ван.

– Ну в основном благодаря Первой поправке[116], – объяснил Колин. – Однако, раз уж речь зашла о сожжениях, не хочет ли кто пойти жечь рождественскую елку? Снаружи уже стемнело.

Минут двадцать ушло на одевание – ботинки, зимние куртки-пуховики, перчатки и так далее. Затем Колин, точно Кристофер Робин во главе процессии из Винни-Пуха и прочих плюшевых