Царь Скорбь - Джо Хилл

– Хорошо, что меня не тронули, – сказал Робин, усаживаясь на место. – Путешествия в экономе укрепляют нравственный стержень. Будто встаешь утром с постели и первым делом идешь на пятикилометровую пробежку. Тоже дискомфорт, укрепляющий характер.

– А я бег терпеть не могу, – призналась Элли. – Замедляешь шаг – насекомые донимать начинают, не замедляешь – бежишь, а это еще неприятнее.

– И намного, намного. Но здесь-то нам хорошо. Не нужны нам ни серебряные блюда, ни охлажденные крабы, ни роскошные кресла, раскладывающиеся в кровати. Обоим нам повезло с соседством, а что может быть лучше?

– Неужели вы вправду не предпочли бы охлажденных крабов?

– Полет начинается так замечательно. Давайте сделаем вид, будто вы об этом не спрашивали, – ответил Робин.

Одна из стюардесс подкатила к их креслам тележку и предложила им шампанского в высоких узких пластиковых бокалах. Элли взяла один, пригляделась к крохотному кружку золотистого пузырчатого вина. Пить его не хотелось ужасно, однако Элли понимала: без этого никак. Ну и унылое же занятие – напиваться без Вана или Донны! Правда, она уже напилась, но теперь еще нужно постараться не протрезветь… Мысли о предстоящих усилиях нагоняли ужасную тоску, однако ничего не поделаешь. Придется пить, пусть даже через силу, топить тревогу в вине, а то ведь трясти начнет…

Какое-то время, мчась к аэропорту, она сомневалась, что вообще успеет на этот рейс, боялась не доехать до Джей-Эф-Кей вовремя. Не прекращала двигаться с тех самых пор, как Царь Скорбь ухватил ее, сунувшую руку в сушилку, за запястье, мчалась со скоростью восемьдесят миль в час, еще не добравшись до машины. Вся эта скорость, вся эта спешка берегла ее голову от тревожных раздумий – казалось, встречный ветер уносит любые сомнения прочь. Здесь, на борту самолета, гонки кончились, наступило затишье, и Элли накрыло липкой, слегка туманной пеленой страха. Теперь оставалось только сидеть да думать, а думалось ей, что она упустила из виду нечто очевидное и притом крайне важное, а приятного в подобных раздумьях мало. Как будто гадаешь, не оставила ли, уезжая из дома, включенной плиту, только еще хуже.

Настолько худо Элли не чувствовала себя с тех пор, как позволила себе лишнего во время рождественской вечеринки. Напилась она в тот вечер – жуть. Элли выпила столько, что назавтра не помнила почти ничего. Настолько худо Элли не чувствовала себя давно.

Хуже всего во всем этом было то, что она обожала Вана, любившего ее без оговорок, пекшего для нее, мучающейся с похмелья, вафли и подбиравшего с пола, уносившего в стирку разбросанную ею одежду, болтавшего с ее отцом о спорте и сплетничавшего с матерью о знаменитостях, время от времени глядевшего на нее, будто малыш, впервые увидевший океан – с изумлением, неотделимым от искренней, безграничной радости. Так ею после смерти Тео не дорожил никто. Такой любви Элли со дня похорон Тео не ожидала ни от кого на свете. Пожалуй, самое меньшее, что она могла сделать для Донована – для человека, по-видимому, любившего ее, как никто не любил и не полюбит, – это не позволять коллегам лишнего на лестнице в разгаре офисных праздников. Тем более что сама ненавидела эти заморочки, ненавидела и давно хотела вырвать их с корнем. Правду сказать, она точно знала, что на самом-то деле все это – просто разновидность аутоагрессии, бунт против Иисуса, забравшего ее брата в расцвете лет. Так Элли объяснили в санатории, куда ее отправили. Молоденький пастор по имени Чак помог ей разобраться в причинах этого самообмана и, мало того, доказал, что Элли вполне способна получать удовольствие от секса, оттрахав ее с полдюжины раз, прежде чем лето подошло к концу. В эту минуту ей не хватало Вана, с его хладнокровием заядлого травокура, куда сильнее, чем еще одного бокала шампанского (первый Элли, задумавшись, выпила залпом), и потому, увидев его, шагнувшего в салон из-за занавески посреди фюзеляжа, она вначале подумала, что это ей только чудится. Казалось, Элли, вспомнив о нем, призвала его к себе, сотворила волшебство не менее умопомрачительное, чем призыв дракона из Долгой Тьмы.

В стильно изорванных джинсах, в рубашке из синей «шамбре» (эту рубашку Элли любила так, что порой надевала сама вместо пижамы) выглядел Ван сногсшибательно. Вот только медно-рыжие волосы собрал в пучок, а Элли они куда больше нравились распущенными. С плеча его свисала найковская сумка, как будто он отправился в спортзал (как будто кто-то из них двоих когда-либо ходил в спортзалы, ха-ха), на губах играла неповторимая фирменная усмешка. Стоило стюардессе, спровадившей в бизнес-класс гота, указать на Элли, усмешка обернулась торжествующей улыбкой от уха до уха.

Поднявшись, Элли с удивлением обнаружила, что у нее дрожат колени. Робин, тоже заметивший это, встревоженно поднял взгляд. Теперь-то все становилось ясно: гота осчастливили пересадкой в бизнес-класс только затем, чтобы освободить место рядом с ней, а придумал, затеял все это Ван. Как же обрадовалась Элли, увидев его, осознав, что ей не придется лететь в небеса одной! Ей так хотелось, чтоб он оказался рядом, так хотелось сказать ему тысячу самых разных вещей, и вот, пожалуйста, Ван тут как тут!

Перегнувшись через Робина Феллоуза, ошеломленно взиравшего на них обоих, Ван взял Элли за руки, потянулся губами к ее губам, а она, потянувшись навстречу, ткнулась носом в лоб Вана, и он, промахнувшись, поцеловал ее в подбородок, а ее губы нащупали его ухо.

– Идиотина. Пентюх со «сковородника», – зашептала Элли, вцепившись в Вана что было сил. – Какого хрена тебя сюда занесло?

– Какого хрена? – шепнул в ответ Ван. – Обожаю тебя и так далее, весь запас выраженьиц с открыток «Холмарк»[113]. Считай, ты сейчас в предпасхальной двухчасовой христианской телепрограмме. Притворись, будто рада.

– Мне незачем притворяться.

– Притворись, будто рада еще сильней.

– Зачем?

– Затем, что нам легенда нужна. Для прикрытия. И я придумал просто идеальную, – объяснил Ван.

С этим он отстранился от Элли, выпрямился и заговорил – громко, на весь салон:

– Эллисон Шайнер! Я дьявольски, дьявольски тебя люблю! Скажи, что согласна за меня выйти! Давай завтра же и поженимся!

В салоне расхохотались. Кое-кто из пассажиров поднялся на ноги, чтобы получше разглядеть, из-за чего шум. Взглянув через плечо Вана, Элли впервые заметила Фрэнка Гека, сидевшего всего в двух рядах впереди, слева, и взиравшего на нее, иронически приподняв бровь.

Как могла Элли, с ее-то характером, не угодить публике? Конечно же, она ответила «да».

6:45 пополудни (восточное летнее время)

5 часов