Царь Скорбь - Джо Хилл

зверей, повел друзей к берегу по волнистым, отливающим перламутром снежным холмикам, наметенным морскими ветрами. За черными соснами на западе сияло воспаленным алым огнем заходящее солнце. На холодном соленом ветру, порывами налетавшем с моря, Элли слегка ожила, снова почувствовала себя человеком. Оглядевшись вокруг, она заметила, что Гвен с Артуром поотстали от остальных, держатся вместе, однако молчат. Порой они напоминали ей супругов, несколько лет назад потерявших ребенка и связанных этой утратой куда теснее, крепче, чем любыми клятвами. Видя, как они то и дело умещают пространные разговоры в единственный обмен взглядами, с трудом верилось, что они не женаты. С Ваном у Элли такого не получалось ни разу, а получится ли когда-нибудь – о том оставалось только гадать.

– Как выяснилось, – продолжил на ходу Колин, – отсиживать срок в Доме Размышлений за какие-либо грехи против Господа либо общины доводилось всем обитателям ранчо без исключения. Сам Горацион тоже провел там выходные, стоя коленями на гвоздях, в наказание за то, что отложил какую-то работу. Даже шрамы в доказательство продемонстрировал.

Рождественская ель четырнадцати футов в высоту, сообразно сезону пахшая смолой и хвоей, распростерлась у самого края прибрежной скалы. Вокруг ее обложили плавником, чтоб уж запылала так запылала.

– Мало того! Как обнаружилось, отправиться в Дом Размышлений Элле велел не Горацион, а отец Вейланд… в показаниях утверждавший, что вошла она туда, в глазах славя Господа, а кричать начала исключительно от радости. Да, заточение в Дом Размышлений – кара жестокая, опасная, варварская, однако ее применение целиком и полностью защищено Первой поправкой, обещающей гражданам свободу отправления религиозных культов.

– А право Горациона трахать приемную дочь тоже Первой поправкой защищено? – сдавленно прорычала Донна, и Элли ужасно захотелось обнять ее.

– Такого обвинения ему не предъявили. Поскольку Невинность – то есть, прошу прощения, Джун – погибла, сев за руль бабушкиной машины, прежде чем власти успели назначить дату судебных слушаний. Не справилась с управлением почти на семидесяти милях в час, слетела с дороги, врезалась в дерево, и ей проломило голову. Зачем, куда она так гнала, никто ответить не смог. Свидетелей аварии не нашлось. Джун оставила заявление о том, что Горацион Мэтьюз регулярно насиловал ее. Однако ее руки от запястья до локтя украшали шрамы порезов, по ее собственному признанию, нанесенных ею самой, а в дневнике она рассказывала о приходивших к ней ангелах и о том, как однажды за ночь слетала на облаке в Иерусалим и обратно. С полдюжины сыновей Горациона приготовилось засвидетельствовать, что Невинность была психически нездорова и утверждала, будто ее насиловали демоны, почтальон и Билл Клинтон.

– И насчет Билла Клинтона, скорее всего, не врала, – негромко, хрипло добавила Донна.

– Если не ошибаюсь, ты говорил, что у Горациона есть и другие приемные дочери, – напомнила Гвен.

Колин кивнул.

– Кстати заметить, после долгой конфронтации с полицией штата Горацион просидел шесть недель в тюрьме. Они хотели, чтоб органы опеки и попечительства опросили других его дочерей, а он не позволял. В итоге его арестовали, а двух уцелевших девочек, одиннадцати и девяти лет, опросили по отдельности. Обе сошлись на том, что Горацион – любящий отец, что живут они счастливо и учатся, как попасть на небеса… – Сделав паузу, он поднял бровь. – Та, что в гипсе, утверждала, будто сломала руку, свалившись с дерева.

Донна сжала губы так крепко, что они побелели, и тут-то Элли наконец приняла решение.

– Ладно, – сказала она, – давайте покончим с этим. Пока другие девчонки не доросли для папочкиной любви.

Донна взглянула на нее с такой благодарностью, что у Элли екнуло сердце.

– Уверена? – переспросил Колин, дохнув в темноту паром. – Доводы в пользу других кандидатов – серьезнее не бывает. С тем, что «Аум Синрикё» натворили в Токио, делишки Мэтьюза не сравнить.

– Вот именно, – объяснила Элли. – Их останавливать уже поздно, а этого – самое время. А тот, третий из троицы… как там его? Усама бен Лайден?

– Бен Ладен.

– Придурок, решивший, что сможет с одним фургоном взрывчатки свалить Всемирный торговый центр? Ну-ну, удачи ему, недоумку!

– Гвен, будь добра, передай спички, – попросил Колин.

Приняв коробку, он вытащил из кармана баллон антимедвежьего спрея, перевязанный праздничной зеленой ленточкой. Антимедвежий спрей подарила всем на Рождество Донна, объявив, что он куда лучше «Мэйса»[117] и перцовых баллончиков вообще. Одной рукой запалив три длинные, толстые кухонные спички, сложенные вместе, Колин нацелил баллон на пламя и нажал кнопку. Шипение, громкий хлопок – и середину рождественской елки обдало языком пламени восьми футов в длину. Ветви засохшей ели вспыхнули, запылали, разгоняя сумерки.

– Хэви-метал, мать его! – вскричал Ван, подняв ногу и взяв два-три аккорда на невидимой гитаре.

Тут все по очереди, превращая баллоны антимедвежьего спрея в импровизированные огнеметы, принялись поливать огнем огромный костер. Вскоре пламя поднялось к небу футов на двадцать, и всей компании пришлось отойти от костра подальше.

Элли обвела взглядом друзей, самых дорогих для нее, самых любимых людей на всем белом свете. Взмокшие от пота, их лица сияли, поблескивали в адском зареве громадного костра. Колин широко улыбался (вообще-то радовался он нередко, но на улыбки был скуп). Ван дышал так тяжело, точно только что взбежал вверх по лестнице, и потирал нос – ясное дело, подумывая о кокаине, припасенном во внутреннем, застегнутом на молнию кармане аляски. Как он любил выложить «дорожки» на ее животе и между грудей! Говорил: раз уж в группе играть не могу, хоть кокса понюхаю с шиком, как рок-звезда. Всем возможным прелюдиям предпочитал эту. Игривые отсветы пламени озаряли смелую, уверенную красоту лица Донны. В сгущавшихся сумерках она казалась лучшей – более крепкой, надежной версией брата. Гвен, осторожно сжимавшая пальцами в теплой рукавице бокал, прихлебывала скотч крохотными глотками; в глазах ее, озаренных костром, плясали веселые искорки. Похоже, общего веселья не разделял один только Артур. Отодвинувшийся от костра дальше всех, он пристально вглядывался в лицо Колина, изучал друга, словно иллюминированный манускрипт… однако, нарушив молчание, заговорил не с Колином – с Элли.

– Эллисон, вот ты сказала: его еще не поздно остановить… но в каком смысле «не поздно»? Что мы такое предотвратим? – спросил он. – Да, он тайком заглядывается на молоденьких девчонок, но представляет ли собой угрозу крупного масштаба? Не меньшего, чем Усама бен Ладен и Сёко Асахара?

– По-моему, да, – ответил за Элли Колин. – И он, и вся их община – кстати, Царь Скорбь, расправляясь с Мэтьюзом, вполне может уничтожить и остальных, надеяться-то нам никто не запрещает, верно? Так вот, Горацион выложил в Сеть манифест, призывающий к распятию государственных служащих