Царь Скорбь - Джо Хилл

тоже. Может, они «эф-шестнадцатые» по тревоге поднимут? Вот хорошо бы! Биться с новейшими реактивными истребителями мне до сих пор не случалось. Летал я над Дрезденом во время Второй мировой, но германская противовоздушная оборона тех лет, конечно, куда примитивнее современных.

– Ты что же, за Союзников воевал? – неожиданно для себя самой полюбопытствовала Элли, как будто это хоть что-то меняло.

– Я воевал за Джо Сталина. Хотя нет, не за Джо. За его ясновидца, Вольфа Мессинга. Вольф… боюсь, был он скорее гусем, чем волком, и гусь этот под конец великолепно изжарился, но удар зажигательными бомбами по Дрездену…[122] О, то была славная ночь! Кстати, – выдержав паузу, продолжил Царь Скорбь, – я ведь и пассажирских реактивных лайнеров не уничтожал еще никогда. Этот самолет даже больше, чем я! Ну что ж, секрет счастливой жизни и заключен в постоянном стремлении к новым, небывалым свершениям…

– Не можешь ты наш самолет тронуть. На борту мы с Ваном, а ты обещал. Клялся защищать нас. И уверял: если я попаду на борт, никому больше не придется умирать.

В немигающем взгляде Царя Скорби появилось нечто новое: казалось, за ним таится усмешка.

– О, дорогая, как ты могла понять меня столь превратно? Сказал я так: успеешь к отлету, окажешься на борту, никому, кроме Горациона Мэтьюза, нет нужды умирать. И ничуть не кривил душой! Никому более нет нужды умирать… если ты сама умертвишь Горациона Мэтьюза до полуночи!

– Но так же… так же нечестно. Так же нельзя. Ты клялся защищать нас.

– Я клялся защищать вас от ВРАГОВ, любовь моя, но не от земного притяжения, – довольно хмыкнув, возразил Царь Скорбь. – Говорил, что уберегу вас от любого врага, вздумавшего чинить вам зло, будь то мужчина иль женщина. Однако сам-то я не мужчина и не женщина. И кроме того, говорил, что в день Пасхи должен получить обещанную мне жизнь, а не то заберу в качестве неустойки жизнь одного из вас. И если мне, дабы получить первое, придется истребовать второе, я буду рад, что до сих пор держу данное вам слово.

– Но здесь, на борту, дети…

– О, Элли, когда-то мне выпало счастье разжиться отзывчивым, любящим сердцем… ощущения – м-м! – плотоядно причмокнув, протянул дракон.

– Пожалуйста… ну, хочешь, в загадки сыграем?

– Но мы уже играем в загадки, Эллисон! Неужели не видишь? Если Горацион Мэтьюз останется жив здесь, на борту «семьсот сорок седьмого», к полуночи, к тому времени как вы пересечете линию смены дат, я расшибу к херам этот самолет, обрекая четыреста одну живую душу, включая вас с Донованом, на погибель… но ты можешь всех их спасти! Вся власть в твоих тонких, изящных руках пианистки. Вопрос лишь один: как? Вот тебе и загадка на сегодняшний вечер: каким образом покончить с человеком, находящимся здесь, в набитом битком самолете, на высоте тридцати тысяч футов, да так, чтоб никто не помешал? – С этим Царь Скорбь неторопливо моргнул и вновь открыл глаз. – Ну-ну, Элли, не так уж все скверно. Самое заветное желание Донована Макбрайда – прожить остаток жизни рядом с тобой. По-моему, нынче вечером дело идет к тому, что это желание вот-вот исполнится. Кто сказал, что мечты не сбываются?

Тут самолет снова угодил в турбулентный поток воздуха. На этот раз свет заморгал в такт болтанке. Из-за двери уборной донеслись испуганные крики. Внезапно самолет вновь вошел в зону безветрия. Лампы под потолком перестали моргать, засветились ровно. Дверца под рукомойником снова качнулась из стороны в сторону, но неглубокий шкафчик за ней оказался пуст.

7:30 пополудни (восточное летнее время)

4 часа и 30 минут до драконнадцати

Покинув уборную, Элли обнаружила, что коридорчик, разделяющий салон пополам, предоставлен в ее полное распоряжение. Первым делом она отыскала в тележке с напитками до умиления крохотную бутылочку «Джека Дэниелса», скрутила пробку и залпом проглотила бурбон. Выпивка требовалась ей больше, чем утопающему воздух. Крепкий напиток здорово ударил в голову. Слегка пошатнувшись, Элли ненадолго почувствовала себя надувной куклой, пластиковой девушкой, восхитительно легкой, пустой изнутри, невесомой – того и гляди из туфелек выпорхнет.

Как только глаза перестали слезиться, она отодвинула занавеску в сторону на пару дюймов и заглянула в салон экономкласса, у «Би-Эй» называющегося «Кругосветным». В задней части лайнера сидело почти три сотни пассажиров – три сотни душ, как их именуют в воздухе, – и среди них расхаживали стюарды со стюардессами. Разглядеть всех, особенно сидевших в задних рядах, Элли не удалось, а отыскать среди остальных Горациона Мэтьюза казалось затеей настолько безнадежной, что у нее защипало в глазах. Нет, не найти его, не найти: он же наверняка еще и замаскировался – надел парик, наклеил усы, а Элли толком не помнила его в лицо даже без маскировки.

«В непривычной обстановке знакомое лицо узнается только в восьми процентах случаев», – вспомнилось ей.

Тем не менее она принялась за поиски всерьез, торопливо переводя взгляд от лица к лицу и ни на ком не задерживаясь больше пары секунд. Так, кто тут у нас? Молодой чернокожий в будничном деловом пиджачке, его детишки, его жена, склонившаяся к детишкам, помогая им с «Мэд Либс»[123]; старик с романом Кена Фоллета[124] в руках, его жена, прильнувшая к нему, неосознанно опустив руку на бедро мужа; безволосая женщина с головой, обернутой шелковым, нежно-пастельной расцветки платком… К ней Элли приглядывалась чуточку дольше, гадая, не может ли она оказаться христианским националистом с бритым теменем и помадой на губах, но нет, с психикой у этой женщины все оказалось в порядке: тут не душевные заболевания, а только рак.

Взгляд Элли скользил вдоль рядов, сортируя пассажиров, будто числа в таблице. Труднее всего оказалось не отвлекаться на мысли о том, что спустя считаные часы все эти люди погибнут. Вон той девчушке пламенем слижет до кости половину лица. Вон та смеющаяся девочка лет пятнадцати, упав с высоты, ударится об океанские волны так, что сама превратится в жидкость…

Так Элли смотрела, искала, искала, но дело затягивалось, двигалось чересчур медленно, а безысходность начисто лишила ее терпения. Отпустив занавеску, она бессильно опустила руки, однако в следующую секунду отчаяние отхлынуло, уступив место буйной уверенности. Отчего ей не удается отыскать Мэтьюза в задней части салона? Да оттого, что его там нет! Конечно, она видела его только раз, на единственном фото, но нисколько не сомневалась, что, будь он здесь, узнала бы его вмиг… и, может статься, он тоже каким-то образом узнал бы ее. На него начата