Царь Скорбь - Джо Хилл

и уполномоченных налогового управления. С одобрением пишет об Унабомбере и публикует целыми списками адреса врачей, занимающихся прерываниями беременности, «на случай, если кому-то захочется нанести одному из этих типов визит». В суде доказать, что автор манифеста именно он, я не смогу, но знаю это точно. Во-первых, документ выложен в Сеть с его айпишника, а во-вторых, в тексте полно характерных ошибок, излюбленных выражений и так далее.

– Что такое «айпишник»? – полюбопытствовал Ван.

– Кто же разрешил ему публиковать в Сети такой манифест? – удивился Артур.

Колин, взглянув на Артура, в искреннем изумлении поднял брови.

– Айпишник, или Ай-Пи-адрес – так сказать, сетевой отпечаток пальца любого компьютера, а публиковать в Сети всякий может, что только пожелает. Даже статьи, призывающие к массовым расправам с правительственными чиновниками.

– И «АОЛ»[118] это вот так запросто позволяет? – возмутился Артур.

– «АОЛ» тут ни при чем. Он же не на сайт «АОЛ» манифест выложил, а во Всемирную компьютерную сеть, – объяснил Колин, однако, оценив озадаченную мину Артура, счел нужным добавить: – Представь, что «АОЛ» – средневековый город, а Сеть – бесхозные дикие земли за крепостной стеной.

– И что же там, в этих бесхозных землях? – заинтересовался Артур.

– По большей части расисты всех мастей да фотографии котиков, – ответил Колин. – Далее на очереди порно. Как только скорости передачи данных повысятся. В порядке исторической справки: каждый технологический скачок в данной области обусловлен человеческими желаниями. Желаниями хвастать своими кошками, затевать расовые войны и глядеть, как другие трахаются.

– По-моему, Типпер Гор[119] не позволит в интернет порно выкладывать, – заметила Элли. – Ей ведь даже «Твистед Систер»[120] не нравятся, а сиськи мимо нее уж точно никак не пройдут.

– Э-э, сиськи куда угодно дорогу отыщут, – возразила Донна.

– И слава богу! – воскликнул Ван и, вскинув кверху баллон с антимедвежьим спреем, выпустил в ночь длиннющую струю драконьего пламени.

7:05 пополудни (восточное летнее время)

4 часа и 55 минут до драконнадцати

Полеты Элли с детства считала одной из простейших радостей жизни. Ощущение нарастающей скорости в то время, как лайнер несется к концу взлетной полосы, неизменный трепет в тот миг, когда колеса, поцеловав на прощание бетон, отрываются от земли, – что может быть восхитительнее? Особенно ей нравилось летать в темноте: громада самолета так плавно, легко пронзала ночную мглу…

Однако на этот раз Элли даже не заметила, как 747-й взлетел, и поняла, что они в небе, лишь после того, как самолет заложил вираж и под крылом с правого борта показался Манхэттен. Над островом, озаряя множеством огней дымку тумана, высились парой клинков из стекла и стали Башни-Близнецы. Самолет шел вверх, поднимался выше и выше, и все это время в голове Элли кружилась одна-единственная мысль: «Плохо дело, плохо дело, о Господи, дела наши хуже некуда».

Бутылку с «Драконьего Двора» Робин зажал меж бедер и глубоко ввинтил в пробку штопор. Мышцы его предплечья напряглись, напружинились под загорелой кожей, и пробка с глухим хлопком выскочила из горлышка, увлекая за собой шлейф винного аромата с нотками цитрусов. Покончившие с бесплатным шампанским, Элли и Ван подставили пустые бокалы под струю благородного напитка.

– Ну, за счастье в супружестве, – провозгласил Робин, отсалютовав обоим наполненным бокалом.

Элли осушила свой бокал в три долгих, жгучих глотка.

– Так вы знали, что он собирается лететь этим рейсом? – сощурившись, спросил у нее Робин.

Вначале Элли подумала, что речь идет о Горационе Мэтьюзе. Сердце ее забилось, точно кролик в силке, но лукавая улыбка и брошенный в сторону взгляд Робина подсказали, что в виду имеется Ван.

– Скорее, мечтала, – ответила Элли, прильнув головой к груди Вана.

– Вы пейте, пейте, – посоветовал Робин. – Там еще много, а вам очень даже не повредит. Дрожите, будто лист на ветру.

– Волнуюсь, – объяснила Элли.

Стоило Робину поднести бокал к губам, лайнер затрясся, словно пикап, свернувший с шоссе на стиральную доску грунтовки. Вино выплеснулось ему на колени, и Робин цветисто, затейливо выругался.

«Наверное, с такой энергией, как англичане, не ругается никто на свете», – подумала Элли.

Лампы под потолком заморгали. По салону разнесся нервный смех.

– Ребята, говорит капитан Лукас Ванхонеккер! – раздалось из динамиков системы оповещения. – От имени всего экипажа приветствую вас на борту Би-Эй двести тридцать восемь! Сейчас мы поднимемся до тридцати одной тысячи футов, там воздух спокойнее, но первые час-другой нас, видимо, еще поболтает. Над этим районом Атлантики бушует довольно сильный шторм. С учетом погодных условий я принял решение не выключать сигнала «Пристегните ремни» и прошу всех оставаться на местах. Теперь хорошие новости: ветер у нас попутный, так что в лондонский Хитроу прибудем с опережением графика. Ну а до тех пор наш лучший в своем роде кабинный экипаж постарается обеспечить вам полный комфорт. Главное, сядьте, расслабьтесь…

Тут самолет, угодивший в воздушную яму, накренился набок и так резко ухнул вниз, что крышки нескольких багажных полок с грохотом распахнулись. Кто-то испуганно взвизгнул. Двое-трое ахнули. Двое сидевших впереди Элли ухватили друг друга за плечи и рассмеялись.

– Прошу прощения, ребята, – заговорил пилот так, будто он тоже готов рассмеяться. – По поводу встрясок постарайтесь не волноваться. Еще раз благодарю всех за то, что выбрали «Бритиш Эйрвейз»!

Кто-кто, а Робин Феллоуз, очевидно, счел горящий сигнал «Пристегните ремни» скорее рекомендацией, чем приказом. Опершись о подлокотники, он поднялся на ноги, а наполовину полную бутылку вина вручил Элли.

– Вверяю ее вашей заботе, любовь моя, – пояснил Робин. – И буду крайне разочарован, если к моему возвращению она не станет хоть чуточку легче. Схожу проверю, не удастся ли спасти платье… как-никак «Хельмут Ланг».

Слегка пошатываясь, опираясь о спинки кресел, он двинулся вдоль прохода.

– Что за херня у нас тут? – пользуясь случаем, заговорил Ван. – Ты получила голосовое сообщение, и тебя будто ножом пырнули.

– Колин пытался связаться с нами до взлета, – ответила Элли, повернувшись к Вану лицом так, будто шепчет ему на ухо какие-нибудь пустопорожние нежности. – Горацион Мэтьюз здесь, на борту.

– Да нет же, – вполголоса пробормотал Ван. – Я список пассажиров сам видел. Нет его там.

– Есть. Еще как есть. Только летит не под этим именем, а под другим, прежним. Чего-то там… Матис, вроде бы. Как тот, что кантри поет[121].

Зрачки Вана сузились до величины булавочной головки, радужки сияли необычайной синевой. Закинулся чем-то? Хотя какие тут могут быть вопросы…

– Рэнди Мазерс. Ну и что с того? Даже если он на борту, какая нам разница? Пока мы в самолете, Царь Скорбь ничего с ним не сделает. Потому что не