Царь Скорбь - Джо Хилл

– Знаешь, не хочется мне, чтоб ты этим рейсом летела. И вообще, держись-ка от Мэтьюза как можно дальше. Мэтьюз, псих клятый, повернут на парамилитаризме – с него ведь станется взять да угнать этот хренов самолет! Можно же по-другому. Позвони, сообщи, что борт заминирован, и все дела.

– Тогда они мину искать начнут, не найдут ничего и рейс все равно отправят, а Царь Скорбь спалит самолет в воздухе! И кроме того, где-нибудь в ФБР останется пленка с записью моего голоса, и упекут меня за решетку на миллион лет! Либо!.. Либо рейс все же отложат, и Царь Скорбь разнесет по камешку весь аэропорт, будто туда бетонобойную бомбу сбросили. Вместо четырехсот погибших – тысяча трупов, а то и больше.

– Он сможет?

– Рассказывал, будто как-то сровнял с землей два-три венгерских штетла[102]. Штетлы ведь больше аэропорта?

– Насчет штетлов лучше Артура поспрашивай. Я лично даже не представляю себе, как это по-нашему пишется.

– Есть другой способ, Донна. Подгребай в аэропорт. В баре его перехватим, предложим тройничок, вот он на рейс и опоздает.

– Кончай хохмить. Сама знаешь, у тебя с этим худо. Не твое это. Не твое.

– Я серьезно. Езжай в аэропорт, отыщи меня и…

Тут Элли отчаянно захотелось, чтоб Донна присоединилась к ней, ввязалась в предстоящее по полной. Рядом с Донной ей, Элли, храбрости не потребуется: у Донны, как всегда, хватит храбрости на двоих.

– Не могу, – ответила Донна, – у меня эфир в шесть.

– О-о, эфир. Ну-ну. Чудесно. Езжай на телевидение, делай свои дела, а тревоги насчет пассажиров с женами и детьми, которые вот-вот сгорят заживо и рухнут с неба, оставь мне. Эй, как думаешь, позволят тебе сделать репортаж про авиакатастрофу для одиннадцатичасовых новостей, если я облажаюсь?

Увы, давлению на совесть Донна не поддалась за полным отсутствием таковой.

– Позвони Вану, – посоветовала она. – Позвони, попроси встретиться с тобой в аэропорту.

«Не захочет он со мной говорить. Он видеть меня больше не может и слушать не станет уж точно», – захотелось сказать Элли, однако сказала она совершенно другое:

– Навряд ли Горацион Мэтьюз соблазнится тройничком со мной и Ваном.

– Да не для тройничков. Забудь уже о тройничках. Тебе помощь нужна. Поддержка. Ты ж вся на нервах, напугана, да еще выпить успела… сколько, кстати?

«Сколько ни выпила, все равно мало», – подумалось Элли, но этого она не сказала вслух тоже. Резко меняя ряды, она прекрасно слышала плеск джина в бутылке «Гордонс», сунутой в сумочку по дороге к дверям.

– Позвони Вану, – повторила Донна, не дождавшись ответа. – Он ни за что не оставит тебя одну в такой передряге.

– Донна, – проговорила Элли, но тут же, умолкнув, облизнула вмиг пересохшие губы. – Донна, я… ты себе не представляешь, до чего я все довела. Насколько я все испортила. Такое чувство, что с террористом столкнуться в тридцати тысячах футов над океаном и то легче, чем с Ваном по поводу выпивки…

На это Донна не ответила ничего.

– О господи, что он тебе наговорил? – зачастила Элли. – Я, когда напьюсь, в самом деле напьюсь, глупости говорю. Как все. И это вовсе не значит… Господи, даже язык не поворачивается… неловко-то как! Пожалуйста, скажи же хоть что-нибудь!

Донна упорно молчала.

– Не злись на меня, пожалуйста, – прошептала Элли. – Сама не понимаю, что у меня с головой. Я ведь ездила в санаторий и там вроде бы в норму пришла, но оно иногда – раз, и опять… Ну, скажи же хоть что-нибудь, не молчи, мне так от этого худо… пожалуйста, Донна? Донна? Алло?

Звонок прервали Эй-ти-энд-ти[103], но Элли поняла это, только взглянув на экран телефона, а подняв взгляд, обнаружила, что вот-вот въедет в зад микроавтобуса, полного детворы. Обходя его, пришлось свернуть вправо, на аварийную полосу. Водительница микроавтобуса проводила ее долгим гудком – неистовым, возмущенным и в то же время испуганным воплем. Махнув ей в знак извинений рукой на манер королевы Елизаветы, Элли неожиданно воспрянула духом. В самом худшем случае к восходу солнца она погибнет, а значит, и не узнает, многое ли из ее откровений Донна успела услышать. Даже у смерти есть светлая сторона.

4:29 пополудни (восточное летнее время)

7 часов и 31 минута до драконнадцати

Слабые места во всевозможных замыслах быстрее всех на свете замечала Гвен, и потому, как только на индикаторе «Нокии» высветилась пара полосок, Элли поспешила, набирая номер большим пальцем, позвонить ей. К этому времени поток машин вынудил ее сбавить скорость, и ее машина мучительно медленно, на сорока милях в час, ползла вперед, стиснутая другими автомобилями со всех сторон.

По домашнему Гвен не ответила, и тогда Элли набрала номер Таны Найсуондер. У нее Гвен проводила не меньше времени, чем дома, присматривая за малышом, пока Тана на работе.

Однако Найсуондер оказалась дома и подняла трубку после второго гудка.

– Тана? Это Элли. Эллисон Шайнер, подруга Гвен, из Нью-Йорка.

– А, точно. Дамочка Донована. Вы с датой определились уже?

Любой ответ на этот вопрос закончился бы слезами, а слез Элли сейчас позволить себе никак не могла и предпочла сделать вид, будто не расслышала последних слов.

– Гвен с тобой? У меня тут случай экстренный.

– Тогда не свезло тебе. Нет ее нынче, с другими экстренными случаями разбирается. На «Скорой» разъезжает с обеда.

– А вернется когда?

– Дежурство у ней до полуночи, вот и считай. А че у тебя стряслось-то? Мне рассказать можешь?

– Я просто… бегу из страны, как будто от этого зависит моя жизнь. Ну, если не моя, то чья-нибудь.

Смешок Элли оказался чем-то похожим на всхлип.

– Да ладно! Быть того не может. Этот парень, Макбрайд, не настолько плохой жених.

Элли хотела было ответить, что дело не в этом, что Ван тут совсем ни при чем… однако какая-то сила сдавила горло, не позволяя издать ни звука. На миг она будто бы снова оказалась рядом с Ваном, угодившим в больницу из-за расшибленной головы. Вот он лежит, вполоборота к стенке, а она, изо всех сил стараясь выдержать нежный, шутливый и в то же время сердитый тон, говорит: «Ты же умереть мог, здоровенный, безмозглый идиот! А ведь мои родители уже и депозит за аренду зала внесли. Представляешь, как разозлились бы, если вместо свадьбы эти деньги пришлось бы потратить на твои похороны?»

Неловкую затяжную паузу нарушила Тана, причем в ее голосе зазвучал едва ли не благоговейный трепет:

– Ниче себе! Правда? Настоящее… как