Умри тихо, мой ангел - Андреас Гётц

Такой, как ты, никогда этого не поймет. В твоем мире это считается сумасшествием. Безумием. Извращением. А в моем мире это необходимая самооборона. Чистая самозащита. Я должна была уничтожить их, так как они уничтожили меня. Сначала это сделал Йоахим своим «нет». Нет, я тебя не люблю. Я тебя не хочу. Как он мог говорить такое? Ведь всех остальных он же любил. Всех этих потаскушек с их упругими сиськами и круглыми задницами и всем остальным. И они меня тоже уничтожили. Сделали невидимой. Тут уж я была вынуждена что-то предпринять. Я была просто вынуждена защищаться. И я снова привела мир в порядок.

— Значит, ты не хочешь говорить? Это твое право. Но я не понимаю, почему ты ничего не отрицаешь, но тем не менее не хочешь нам сказать, почему все это сделала.

Он сказал, что несет за меня ответственность. Йоахим. Что он не может вступить со мной, как со своей пациенткой, в связь. В любовную связь. Он спросил меня, знаю ли я, что это такое: любовная связь. Может быть, я действительно не знаю этого. Но я твердо знаю, что чего-то не хватает. Что что-то болит. Всегда болело. Он разбередил старую боль и ничего не сделал, чтобы избавить меня от нее. Он оставил меня с ней один на один. И наверняка не из-за чувства ответственности. Ведь остальных он же не отверг. Потаскушек. Но я не была потаскушкой. Я не была для него даже девушкой. По меньшей мере, настоящей девушкой. Точно так же, как для Бога-отца я не была настоящим мальчиком. Не была Тристаном, с которым он мог бы удовлетворять свою похоть, совершая при этом страшный грех. Я была ни рыба ни мясо.

Мои старики точно знают, почему я сделала то, что сделала. И Йоахим знает. Этого вполне достаточно. А до остального мира мне нет никакого дела.

А что теперь?

Вот мы сидим тут, оба легавых смотрят на меня, как я докуриваю свою сигарету до конца, тушу ее в пепельнице и сразу же закуриваю следующую. Второй легавый, который не произнес еще ни слова, идет к окну и приоткрывает одну створку.

— Ты должна поговорить, Марайке, — говорит Фальтерер. — Не с нами, это не так важно. А с психологом. С человеком, которому не нужно раскрывать преступление, но который хочет тебе помочь.

Насрать на психологов. Лучше я поговорю еще с тобой, Фальтерер. Но и этого я не сделаю. Пусть все думают обо мне что хотят. Мне на это наплевать.

У меня за спиной открывается дверь. Кто-то входит. Я не оборачиваюсь. Но по виду легавых не скажешь, что они рады этому визиту.

— Илона. Я не знаю, является ли это…

— Только пять минут.

— Ты действительно считаешь это хорошей идеей?

Ах, это она. Сашина старуха.

Фальтерер и тип, который молчит — почему-то он мне нравится, — обмениваются взглядом, потом Фальтерер встает и идет в сторону двери. Второй легавый идет следом.

— Пять минут, не больше, — говорит Фальтерер.

Не проходит и трех секунд, как оба легавых оказываются за дверью.

Только теперь Сашина старуха попадает в мое поле зрения. Она вынимает у меня изо рта сигарету и тушит ее в пепельнице.

— До этого ты еще не доросла.

Я знаю, старуха, сейчас ты бы с гораздо большим удовольствием раздавила не сигарету, а меня. Или свернула бы мне шею.

— Еще болит? — Она показывает на большой пластырь на моем лбу.

Рана еще болит, но я лишь качаю головой. Я привыкла к боли.

Она присаживается на край стола. Рядом со мной. Я ощущаю запах ее духов. Ничего дорогого. Сколько же ей может быть лет? Помоложе, чем моя старуха, но не намного. Невероятно. Она — олицетворение цветущей жизни, а моя старуха — это настоящая зомби.

— Не беспокойся, я не буду тебя допрашивать. Мне решительно все равно, почему ты все это сделала. Действительно абсолютно все равно. Тем более что я не веду расследование этого дела, с тех пор, как ты втянула в него Сашу. Я хочу сказать тебе только одно: ты хотела убить моего сына, и вот тут для меня уже не может быть и речи ни о каком сочувствии, ни о каком понимании и ни о каких смягчающих обстоятельствах. У тебя было трудное детство? О’кей, такое детство бывает у многих. Это для меня не в счет.

Я тянусь к сигаретам на столе, но она быстрым движением сметает пачку сигарет и зажигалку со стола, они перелетают через край и падают на пол.

— Тебе повезло, что я не застигла тебя на месте преступления. Знаешь, что бы я с тобой сделала? Вот, посмотри на это. — Она запускает руку себе под куртку и вынимает из кобуры свое служебное оружие. — Я бы прикончила тебя вот из этого пистолета. Не моргнув глазом. Хладнокровно. И не раскаивалась бы потом. Даже если ты еще и совсем ребенок. И я не знаю, что удерживает меня от того, чтобы не сделать это сейчас.

А она крутая. Она мне нравится. Мы понимаем друг друга. Мне даже немного жаль ее. Ее убивает осознание того, что, возможно, я не проведу в тюряге ни одного дня, вместо этого меня отправят в какую-нибудь элитную психушку, где вокруг меня будут суетиться сочувствующие типы в белых халатах. Но если это тебя утешит: я бы предпочла оказаться в настоящей кутузке. Всем этим психиатрическим дерьмом я уже сыта по горло.

В дверь стучат.

— Твои пять минут истекли, Илона.

Она смотрит на меня испепеляющим взглядом — он должен меня испепелить, но этого не происходит, — потом она идет к двери. Там она останавливается и говорит:

— Нет, я знаю, почему я не прикончила тебя. Потому что тем самым я бы оказала тебе любезность. Быть вынужденной всю жизнь оставаться такой, какая ты есть, это и есть самое тяжкое наказание, какое только возможно.

А вот в этом она, пожалуй, права. Но, тем не менее я не собираюсь плакать.

47

Уже в третий раз Саша пытался дозвониться до Джой, но всякий раз попадал на автоответчик. Если же звонил по стационарному телефону, то тоже