Кровавое месиво: Мерзкие истории - Торстен Шайб

Неожиданно раздался звук, похожий на скрип автомобильных тормозов.

В тот же миг две точки раскрылись и, казалось, уставились на врача. Полоска словно лопнула и медленно разошлась. При этом невыносимый звук становился все оглушительнее, а запах - еще более одуряющий, если это вообще было возможно.

Нужно довести дело до конца, любой ценой! Она не могла позволить себе, чтобы и у нее помутился рассудок.

Решительно, отключившись от всего вокруг, она вонзила скальпель в гноящийся абсцесс. На одно мгновение ей почудились что маленькие точки величиной с булавочную головку, которые и впрямь выглядели как глаза, злобно сверкнули на нее. Затем взгляд затуманился. Горячая струя ударила в глаз. Первую секунду она вообще не поняла, что произошло. Глаз жгло огнем. Словно сквозь пелену она услышала взволнованный голос фрау Ломанн:

- Вам нужно промыть глаз! Скорее, фрау доктор!

И тут до нее дошло: содержимое абсцесса брызнуло ей прямо в глаз! И это ей, которая вскрыла их, наверное, уже тысячи...

Как угорелая она бросилась к раковине, судорожно завернула кран и принялась промывать глаз.

Фрау Адлер, напротив, внезапно успокоилась.

- Ну вот, наконец-то она ушла, - вздохнула она, и на лице ее промелькнула улыбка.

- Пожалуйста, сегодня же сходите к своему терапевту! - набросилась на пациентку фрау доктор Блюменталь, держа пригоршни воды.

Голос ее звучал раздраженно, она была рада, что все позади.

- Теперь она в другом месте, - вздохнула пациентка почти блаженно.

Фрау доктор Блюменталь вытерла лицо полотенцем и швырнула его в раковину.

- Фрау Ломанн, cделайте фрау Адлер давящую повязку. Мне нужно идти, ждут другие пациенты. До свидания, фрау Адлер.

Она не обратила внимания, ответила та на прощание или нет. Она была просто счастлива от нее избавиться. Все еще с горящим глазом она открыла дверь кабинета № 2. Клиент с деньгами, и то ладно.

- Добрый день, герр Хут! Чем могу помочь вам сегодня?

Перевод: Ёжи Туманов

Маркус Кастенхольц

"MEA MAXIMA CULPA"[3] 

Тихий вздох сорвался с губ капеллана Райнальда Кариуса, когда он добрался до елей у рва замка Хоэнштайн. Две рождественские елки были украшены разноцветной блестящей фольгой, а гирлянды источали изящное сияние.

Рождество...

При виде этого сердце его сжалось; боль разбегалась в разные стороны. Внутренности, казалось, готовы были взорваться, когда он вспомнил ту рождественскую ночь несколько лет назад.

"Ад на земле" - это еще мягко сказано!

Ему с трудом удалось отогнать воспоминание, хотя он прекрасно понимал: в лучшем случае, это ненадолго.

Чтобы отвлечься, он взглянул на запад, где низкое вечернее солнце набросило на себя красно-золотое одеяние. Сегодня небо облачилось в элегантный пурпур, переливающийся кармин и яркий оранжевый. Такая неземная красота, будто явилась из другого мира.

Может, его восхищение объяснялось еще и тем, что это природное зрелище было для него довольно новым, как и вся эта местность. Всего меньше года назад он закончил свою позднюю учебу в затянутом смогом, но оттого лишь более святом Кёльне. Первое же место службы - капелланом - привело его сюда, в Шварцвальд.

Он уже почти полюбил этот край: бескрайние луга, которые в мае от цветения рапса желтели почти волшебным светом. И Вогезы вдалеке... Местных жителей он скоро принял всем сердцем; они неожиданно тепло встретили его с распростертыми объятиями.

Единственное, чего ему здесь действительно не хватало, - это Кёльнский собор, который по ночам возвышался над всем, как маяк на вечность.

Легкая улыбка тронула уголки его губ, когда он снова тихо вздохнул и проследил взглядом за конденсатом своего дыхания, рассеивающимся во все стороны. Да, он был рад, что может находиться здесь. Каждый день заново рад, что сделал этот решительный шаг. Несмотря на или, точнее, именно из-за того, что взвалила на него судьба, он прошел свой путь. Не всегда было легко, да и никогда легко не было - последние пятнадцать лет. Но он выдержал и теперь наконец добрался до цели.

До цели? Нет. Едва заметно он покачал головой. Он стоял здесь, в черном костюме и белом воротничке, на груди на цепочке покачивался золотой крест - но цели он еще отнюдь не достиг.

И никогда не достигнет!

Потому что ему нужно было искупить вину. Глубокую, темную вину. То, что его семья сотворила с человечеством, не поддавалось никакому описанию. Даже если бы он жертвовал собой ради общества тысячу лет - это не окупило бы и сотой доли его вины.

Дело прошлое, - отмахивались кое-кто из семинарии, когда он рассказывал им свою историю. В конце концов, та история случилась много лет назад. И тот факт, что личной вины на нем не было, капеллана Кариуса тоже не утешал.

Ничего он с собой не мог поделать. Да и не хотел!

С третьим вздохом он наконец превозмог себя и зашаркал дальше, заткнув коченеющие руки глубоко в карманы пальто. Рассеянный взгляд его наткнулся на замок Хоэнштайн - мощный, залитый светом прожекторов, он возвышался в конце узкого тротуара, словно мерцающая гора в волшебную вальпургиеву ночь. Там, где столетия назад обитали рыцари, теперь находился монастырь. Монастырь, в котором жили в основном старые и больные монахини - что-то вроде дома престарелых.

В монастырь Хоэнштайн приходили в основном умирать.

У него имелось свое кладбище через дорогу, а также часовня, но не было священника; монахини оставались сами по себе.

Для Кариуса это означало, что ему или приходскому священнику время от времени приходилось здесь исповедовать. Обременительная обязанность.

Гораздо меньше его раздражали признания "обычных" верующих; монахини же постоянно каялись в одних и тех же мелочах: нецеломудренные мысли, заснула вместо молитвы. И многие отчаивались из-за того, что в их возрасте не могут больше служить Богу так, как хотели бы. Уже не одна старая монашенка, рыдая, умоляла его в исповедальне дать ей яду.

* * * 

- Хорошо, что вы пришли, - поприветствовала его настоятельница, сестра Катарина, едва он вошел к ней в кабинет, чтобы сообщить о своем прибытии.

Кабинет у нее был маленький. Большую часть места занимал дубовый письменный стол.

Она поднялась со стула и с улыбкой протянула Кариусу руку. Он пожал ее так же дружелюбно. Монахиня была женщиной корпулентной, лет под пятьдесят, не больше; ее белое облачение, наверное, делало ее для постороннего еще полнее, чем она была, но Кариус-то знал: дело не в обманчивости одежды - она носила на себе как минимум лишних тридцать кило. Он знал это с