Кровавое месиво: Мерзкие истории - Торстен Шайб

свет общественности - хотя так и не удалось его схватить, - как капеллан ощутил в себе вину. Глубокую, парализующую вину, которая грозила лишить его рассудка. Снова и снова он спрашивал себя, как близнецы могут быть столь разными. Одни родители, одно воспитание... и все же, при одной только мысли он словно впадал в депрессивную агонию.

Разумеется, он не мог повернуть вспять преступления Адриана; он даже не понимал, как вообще до такого дошло. Однако это не мешало ему хотя бы пытаться. Адвокатом он все равно больше работать не мог. Кто захочет защищаться у человека, чей брат в розыске как массовый убийца?

Возможно, отчаяние, а возможно, просветление привели к тому, что Райнальд Кариус решился на позднее изучение теологии. С твердой уверенностью, что семью, в которой родился, не выбирают, но он все же хотел вернуть человечеству хоть немного из того, что его брат у него отнял.

Он никогда не жалел об этом крутом повороте в своей жизни. Достигнет ли он цели - он не знал, хотя честно старался. И он никогда не получит ответа, который его бы устроил, даже на смертном одре.

Адриан был мертв уже больше четырех лет - его застрелила женщина-полицейский после того, как он собрал слишком богатый урожай для Жнеца и будто бы даже приобрел благодаря этому ограниченные магические способности. По крайней мере, так утверждала та женщина. Ее имя осталось Кариусу неизвестным. Он встречал ее только дважды и едва обменялся с ней словом: на похоронах брата и когда его прах развеивали над Рейном.

Он не питал к ней злобы. Напротив, он был рад, что она наконец положила конец брату и его гнусным делам.

И все же - тень Адриана преследовала его повсюду, где бы он ни находился, что бы он ни делал и как бы ни пытался временами забыть о нем.

Время лечит все раны? Ничуть. Возможно, они рубцуются, не больше. Но как только однажды они открываются снова - боль становится сильнее прежнего.

* * *

- Радуйся, Мария...

- Во веки веков, аминь, - ответили из другой половины исповедальни.

Женский голос - не удивительно. Но в этот раз, он чувствовал, было что-то иначе: голос звучал еще довольно молодо и уж точно принадлежал не одной из сестер, чьей последней земной остановкой был этот дом престарелых.

Монахиня, похоже, ждала его. Только после ее покашливания Кариус вообще дал знать о себе. И ладно. По крайней мере, он пришел сюда не совсем зря. Он уже боялся, что придется сидеть здесь одному.

Но теперь ему следовало молчать, чтобы женщина по ту сторону золотисто-бронзовой решетки в клаустрофобно тесной исповедальне выложила то, что тяготило ее душу. А ведь он сам отчаянно нуждался в ком-то, кто снял бы с него его ношу и помог преодолеть вину своей крови.

- Я согрешила, - донеслось из другой кабинки; тусклый свет из церкви выхватил узкое, изящное лицо молодой монахини, едва за двадцать. - Я ужасно согрешила, господин капеллан.

- Говори, прошу, - сказал он.

- Меня зовут Агнесса, - произнесла она так тихо, что он с трудом ее разбирал. - Вы меня не заметили, господин капеллан, я здесь недавно, я послушница.

Она сглотнула.

- Иногда... иногда мне снятся сны. Злые сны! Чудовищные сны! Они преследуют меня. Я... - oна снова сглотнула. - Я делаю что могу, стараюсь убежать, стараюсь отрицать их, отмаливаться. Но они настигают меня снова и снова. Они постоянно возвращаются.

Голос ее перешел в приглушенные рыдания.

- Что за сны?

Вопрос его был лицемерным; много воображения не требовалось, чтобы догадаться.

- Ужасные сны, от которых я содрогаюсь перед самой собой. Я знаю, они часть меня, они мои. И все же - такое чувство, будто их наслал Cатана...

Кариус устроился чуть более расслабленно. Любопытство его было задето, хотя он догадывался: ее проблемы были сексуального свойства. Ничего удивительного, в таком возрасте... Все прочее было бы против природы.

- Это не ответ на мой вопрос.

- Я здесь всего две недели, - продолжала сестра Агнесса. - Думала, что служить Господу будет легко, я всегда этого хотела. Но служу ли я Ему, вытирая задницы старым женщинам, меняя им памперсы и кормя с ложечки? Некоторые из них, впавшие в маразм, плевались в меня и оскорбляли. Называли шлюхой и всякое прочее... - воспоминание заставило ее содрогнуться. - Я молчала, пыталась подавить отвращение и просто делала свою работу. Но точно ли, что делая это я служу Господу? - oна и не думала давать ему слово. - Однако это я бы, возможно, еще пережила, и когда-нибудь, может быть, смирилась. Ко всему привыкаешь, со временем приспосабливаешься и начинаешь считать это само собой разумеющимся. Но куда хуже эти сны.

- Эти сны... сексуального свойства? - oн разорвал бомбу, прежде чем она начала бы ходить вокруг да около до второго пришествия.

Ответа не последовало, но ее рыдания стали громче. Для него это было ответом.

Как бы сильно все в нем ни требовало утешить ее ободряющим жестом или обнять - он не мог. Не только потому, что ему запрещалось покидать исповедальню и утешать физически, - в горле снова встал тот психосоматический ком.

- Я все время думаю о вас, господин капеллан!

- Обо мне?

У него удивленно распахнулись глаза.

- Да, о вас, - из-за плача послушницу было почти не разобрать. Она высморкалась. - Все мои дурные мысли, все мои сны - о вас. В первый же день здесь я увидела вас... С тех пор вы не выходите у меня из головы.

- Это...

- Это непростительно, я знаю, - призналась Агнесса. - Но хоть я это и знаю, ничего не могу с собой поделать. Я делала все, чтобы бороться: молитвы, работа, даже холодный душ - ничего! - невесело рассмеялась она. - Зато эти сны приходят снова и снова, господин капеллан! Сны, в которых появляетесь вы! Как ваши пальцы гладят мою кожу, как ваш язык ласкает мои соски, а ваш...

- Молчать! - резко оборвал он поток ее речи.

Он не мог, не смел этого слушать, иначе предал бы все, за что стоял последние годы.

Но было уже поздно; искра безрассудства в нем отчаянно жаждала воплотить сны сестры Агнессы в реальность, а остаточная крупица страсти на краткий миг не жалела ни о чем так сильно, как о решении принять