Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Прошло несколько секунд, наполненных помехами. Затем:

– Ну, не особо. Но Тедди всегда был скрытным.

– Ладно. А в последние несколько недель он был более скрытным или менее?

Он влажно кашлянул – похоже, я выдернул его из праздной дремоты, которую могут себе позволить богатые люди.

– Не знаю, Марв. Я как-то привык к тому, что он везде шнырял. В чем дело?

– Пока не выяснил. Его привычки изменились? Я имею в виду, хоть на йоту.

– Нет… погоди. Он странно одевался. Ага. Ну, если уж придираться, то куда страннее, чем обычно.

– Расскажи мне об этом.

– Погоди-ка секунду… – Джейкоб выругался, сбил что-то с полки, снова выругался. Раздался металлический щелчок, затем – шаркающий звук, где-то совсем близко к динамику трубки. – Итак… Перед тем, как исчезнуть, он повадился носить зимнюю одежду. Да-да, и дома – тоже, в те редкие разы, когда я его видел. Ну, знаешь: вязаная шапочка, бушлат, боты на меху. Выглядел как канадский докер. Говорил, что ему холодно. Но что это доказывает? Тедди половину времени одевался как на сафари. Он был до одури эксцентричен.

– Кровь у него, видать, разжижилась. Слишком долго жил в тропиках, – сказал я.

– У тебя уже что-то есть?

– Нет. Просто пытаюсь подстелить соломки на все случаи жизни. – Я задумался, а не мучила ли дорогого почившего Теодора ночная испарина. Лежал ли он когда-либо в кровати, уставившись в пасть темноты, напоминающую сфинктер, скалящуюся беззубой улыбкой. Интересно, страдал ли чем-то подобным Джейкоб.

– Ты ведь не думаешь, что он впутался в какую-нибудь секту?

– Скорее всего, нет. Он просто сходил с ума, пил по-черному. Со стариками подобное случается. Их находят бродящими по ипподромам или торговым центрам. Каждый день кто-то из них пропадает.

– Все равно копай дальше.

– Перезвоню, когда раскопаю что-то еще. Пока. – Я прервал связь, вытер пот со щеки. Нужно было побриться.

Последний звонок был направлен моему букмекерскому приятелю. Я решил ставить на «Ковбоев» с форой, потому что надеялся перебороть растущее чувство неотвратимости, нависшее над моей головой, как дамоклов меч, только вместо меча – разделочный нож, а я не люблю ножи.

К воскресному вечеру я был должен букмекеру полторы штуки.

5

Дом Стэнли Ренфру впитывал багровый свет уходящего дня. Ничего внушительного; просто один из многих кирпично-деревянных особняков в колониальном стиле, таившихся в окрестных холмах. Выкрашенный в сдержанные тона, он стоял в отдалении от улицы. Ни одно окно не светилось. На подъездной дорожке был припаркован синий седан, до того густо заляпанный какашками чаек, что сразу становилось ясно: машину давно не трогали с места. Полдюжины скатанных в трубочку газет разлагалось на запущенном газоне. Трава на участке вымахала по колено – и продолжала расти.

Мне не хотелось пересекать эту улицу, входить в этот дом.

Внутренности скрутил спазм. Мой встревоженный, прерывистый сон развеял далекий крик. Потом я сообразил, что за крик я принял затихающее вдали тарахтение автобусного мотора. Минутой позже, когда зажглись натриевые фонари, а дом Ренфру оставался темным, я решил, что его хозяин мертв.

Это интуитивное умозаключение невозможно было подтвердить ни пожелтевшими газетами, ни буйной растительностью. Блистательный директор мог, в конце концов, просто спать. Незачем включать свет. Может, его вообще сейчас нет внутри. Может, он в Борнео, обворовывает туземцев. Машину оставил, потому что приятель подбросил его до аэропорта. Забыл отменить доставку газет. Ну и кто-то, нанятый им следить за домом в его отсутствие, забыл подстричь газон. Конечно. Дом напоминал мне труп, еще толком не начавший гнить. Я достал из бардачка фонарик. Тяжелый, стальной, как у копов. Он приятно лежал в руке.

Я вылез из «крайслера» и постоял у дверцы, пока моя шея не расслабилась; повороты головы наконец-то перестали отдаваться фейерверками в глазах. Никто, кажется, не заметил, как я протопал через участок Ренфру, хотя поблизости тявкала мелкая собачонка. Охранная сигнализация оказалась плохонькая – контактная, на размыкание, так что мне нужно было просто разбить кухонное окно и пролезть, не задев раму. Да и эти предосторожности в итоге оказались лишними – электричество отключили, а аварийная батарея сигнализации сдохла.

На кухне воняло, несмотря на стерильный вид. Свет с улицы вытянул мою тень до чудовищных размеров. Лужа воды разрослась у основания холодильника. Грохочущий по близлежащим дорогам транспорт заставлял посуду в буфете дребезжать. Все здесь плотно провоняло плесенью и гнилыми фруктами.

Я включил фонарь, пробираясь вглубь дома. Потолки были низкими. Через несколько шагов я определил, что Ренфру – холостяк. Это меня успокоило. За кухней узкий коридор с панелями темного дерева на стенах поглощал свет от моего фонаря. Убранство не казалось экстраординарным, учитывая, что принадлежало директору художественной галереи – тут тебе и картины маслом от неизвестных мастеров кисти, и антикварные вазы, и керамические скульптуры. Несомненно, по-настоящему дорогие безделушки были припрятаны в сейфе или в какой-нибудь тайной комнате. Но меня они не волновали. Я охотился за именем, почти наверняка мелькавшим в личных записях Ренфру.

Разгромленная гостиная стала ударом по моему самообладанию. Но еще до того, как я вошел туда, у меня внутри все похолодело. Появилось чувство, будто я пробираюсь через диораму, раздавшуюся до натуральной величины. Словно дальние части дома были просто фасадом, не до конца охватывавшим участок.

Едва ли состояние этой комнаты можно было охарактеризовать словами «творческий отпуск». Горы влажной земли были навалены вокруг ямы в центре пола. Вывороченные из крепежей паркетные доски кто-то в беспорядке раскидал по сторонам. Перепиленные балки блестели, как обнаженные ребра. Яма выглядела глубокой и уродливой – сущая каверна. Я отвернулся от нее и изверг из себя поток водки, томатного сока и кусков устриц. Худо-бедно очистившись, я почувствовал себя лучше, чем за все последние дни.

Я обогнул разрушения, поднялся по лестнице на второй этаж. Голые отпечатки ног избороздили ковер, сливаясь в грязную тропу – такой след могла проложить несуразная и грузная звериная туша. Если отпечатки оставил Ренфру, то рост у него – под два метра, вес – ну, скажем, фунтов двести сорок [89]. Не прямо-таки великан, но достаточно внушительный тип; я даже порадовался, что сжимаю в руке увесистый фонарь. На лестничной площадке валялось металлическое ведерко. Ванна на львиных лапах треснула, из нее высыпались на кафельный пол комья земли и гвозди. Раковину разбили. Над унитазом, поверх оставшихся от обоев в цветочек лохмотьев, кто-то вывел чем-то вроде дерьма символы – буквы, само собой; все, что я разобрал – «ЧЕР» и «ММОН». Таракан карабкался через эту измаранную стенку, порой срывался с нее, но отправлялся в путь вновь.