Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

– Это у вас так истерика проявляется?

– Это у меня так проявляется отставание от вашего поезда. – Я перевел дыхание. – Интересно, однако, что делает человек, достигнув вершины лестницы? Живет в пещере и сочиняет эпическую поэзию? Отгадывает загадки? Берет меч и идет разорять Рим?

– Калигула, вообще-то, был одним из нас.

Я не знал, что на это сказать. Я продолжил:

– Ну так что же?

– Базовым организмам потребны базовые удовольствия.

– Базовые удовольствия? – Холодок взялся за руки с головокружением – и пустился в шотландскую джигу внутри меня. Я был как полая статуэтка в этой огромной комнате.

– Пропитание и совокупление. Вот к чему сводится хорошая жизнь, друг мой. Жрать и трахать. Кого хочешь, что хочешь, когда хочешь.

Рот гоминида открывался, открывался…

– Власть народу. – У меня заплетался язык. Почему у меня заплетается язык?

– Готовы идти? – Фулчер встал, все еще улыбаясь сквозь свалявшуюся рыжую бороду курильщика. Мы прошли через высокую арку. Он слегка сжал мой локоть, поддерживая. Одно пиво – и я пьян, как матрос на третий день увольнения на берег. Коридор расширялся в лучших традициях Эшера [95], телескопически убегая в бесконечную тень. Там и тут висели рваные гобелены, обезображенные статуи, под ногами пружинил хорошо утоптанный ковер с астрологическими узорами. Коридор разветвлялся раз за разом у величественных арок, замаранных вековой копотью. На одном из ответвлений на темной цепи висела керосиновая лампа. За массивной железной дверью свирель визжала, затихала, снова визжала. Хриплые крики первобытного полового акта, изможденные рыдания, смех, аплодисменты. Снимки, показанные мне миссис Чин, снова встали перед глазами.

– Мы в галерее, – торжественно объявил Фулчер.

Я узнал исходивший от него мускус, наконец-то. В один ужасный момент я подумал, что мы пройдем через ту дверь. Но мы продолжили путь по другому коридору.

Фулчер привел меня в грязную камеру, освещенную единственной грязной лампочкой в клетке под потолком. В комнате не было окон, и она была пуста, за исключением большого стула из дерева и железа. Стул был оснащен ремнями для рук и кандалами для ног, артефакт времен испанской инквизиции. Нетрудно было представить падших епископов и еретиков-дворян вопящими в его объятиях.

– Пожалуйста, устройтесь поудобнее. – Фулчер подтолкнул меня.

Я рухнул в странное кресло с головой тяжелой, как таран. Я смотрел, как он достает мерзкого вида нож и с хирургической точностью срезает с меня одежду. Когда он наткнулся на револьвер, то вынул патроны из барабана и, не говоря ни слова, засунул оружие за пояс. Он затянул ремни на моих руках и ногах; его пальцы светились, оставляя шлейфы в воздухе, когда регулировали пряжки и ремни. Казалось, у него выросли лишние руки. Я мог только таращиться на этот фантом; я чувствовал себя совершенно послушным.

– Ничего себе, Рой. Что было в моем пиве?

– Вы проглотили несколько сотен миллиграммов синтетического мескалина – достаточно, чтобы запустить носорога на орбиту.

– Нарушение этикета, да еще и на первом свидании. Я думал, вы завязали с дурью.

– Я балуюсь производственной стороной вопроса. Честно говоря, эта метафизическая чушь о том, что галлюциногены положительно влияют на восприятие, – это истории в пользу бедных. Хаксли со своими «Вратами восприятия» – тот еще идиот. – Фулчер отступил на шаг, оглядел свою работу. Удовлетворенно кивнул, стал сворачивать себе самокрутку. Ярко вспыхнул желтый огонек зажигалки; свет упал на лицо Роя, превратив его в харю дьявола. – Ну а вы… вы все-таки особенный. Вы видели «Альфу» и «Бету». Как сказал бы в таком случае мой папаша: «Ходи и оглядывайся, парень, ходи и оглядывайся». – Образ Роя Фулчера расплывался по краям. С каждой затяжкой огонек его сигареты разгорался ярче, становясь красной болячкой на поверхности Юпитера.

Я заметил, что стены были металлическими. По ним вились завитки, зияли ямки и выбоины. Потек конденсат. Из дыма ткались демоны и девушки. Теперь эти стены – будто гобелены на стенах чертога в дьявольском чистилище.

Свирель снова начала завывать, и Торнтон вошел в комнату поступью пришедшего на зов человека. Он толкал перед собой больничную тележку с куполообразной крышкой. Крышка была рифленой, с облупившейся серебристой краской. Бордовый отпечаток ладони размазался по ее изгибу.

– Что-то мне это не нравится, – сказал я.

Торнтон был деловит. Он достал машинку для стрижки волос и частично обрил мою голову налысо. Он вдавил большой палец в сонную артерию и фломастером наметил вены на черепе; по-отечески щипнул меня за нос, после чего сбросил пальто и закатал рукава до локтей. Его кожа блестела, как коралл, отбрасывая слабые блики на стены и потолок. Косяки призрачных рыб разбегались вверху, перестраивались и уплывали в бездну; автострада с бесконечным потоком машин петляла у меня под ногами; она пульсировала и проваливалась в траншею невообразимой глубины.

Я смотрел, как Торнтон достает с подноса неуклюжую конструкцию из зажимов и винтов; колпак для дурачка с воротником. Судя по бурым пятнам, его не чистили после использования. Я хотел закричать, когда он нахлобучил его мне на голову и шею и затянул шурупы в пазах отверткой. Хотел закричать, но только вздохнул.

Рой Фулчер затушил сигарету, достал цифровую камеру размером с ладонь и навел на меня. Он показал Торнтону большой палец.

Торнтон выбрал скальпель из инструментов на подносе, взвесил его в руке.

– Тедди был мне другом – я никогда не использовал бы его как кормовую базу, но и не мог поставить его на путь к Олимпу. В лодке мало места, понимаете. Слабый, генетически ущербный, но славный малый. Сущий джентльмен. Представьте мое разочарование, когда он появился на моем пороге прошлой осенью. Мало того что этот старый козел «Параллакс Альфа» купил, так он еще и видел «Бету». Он требовал показать ему «Имаго». Как будто я мог просто щелкнуть пальцами – и показать. Он не слушал доводов разума, не хотел уезжать домой и тихо разваливаться на части, как хороший мальчик. Так что я просветил его. Все, что после, уже не в моей власти. Теперь – ваша очередь. – Он полоснул меня по лбу и отогнул провисший лоскут кожи. Фулчер закрепил его пластырем.

– Что? – только и смог сказать я. – Что?

Торнтон поднял циркулярную пилу с маслянистой деревянной рукоятью, присоединил ее к гнезду в моем наголовнике.

– Трепанация. Древний метод открытия так называемого Третьего Глаза. Довольно грубый; Аммон научил меня этому, а его научило одно полинезийское племя – он тоже не был хирургом. Он проделал это на себе в опиумном притоне в Бангкоке зазубренным ножом и штопором, пока обдолбанная шлюха держала ему зеркало. К счастью, для этой процедуры медицинский опыт