Череда Имаго и другие истории - Лэрд Баррон

Вмятина на лбу Фулчера притягивала мой взгляд. Я еще разок вздохнул, опечаленный мудростью, приобретенной слишком поздно.

Торнтон дружески похлопал меня по плечу. Его рука задержалась на мне, практически приласкала.

– Не волнуйтесь, это не лоботомия. Вы хотели узреть Имаго – вот способ. До чего же вы необычный экземпляр, Марвин, мой мальчик! Ваше преображение станет прелестным триумфом – такого я не вкушал годами. Я непременно отложу вашу реинтеграцию на долгие восхитительные часы. Я получу компенсацию за вашу дерзость.

– Мистер Торнтон, – выдохнул я, дрожа от усилия, закатывая глаза, чтобы встретиться с его взглядом. – Миссис Чин сказала, ледник надвигается. Мне это снится каждую ночь; мухи жужжат в мозгу. Это убивает меня. Вот зачем я пришел.

Торнтон кивнул.

– Конечно. Я видел это тысячу раз. Каждый, кто заползал в мое логово, хотел удовлетворить то или иное желание. Что удовлетворит вас, лакомый кусочек? Знание? Понимание? – Он зевнул. – Были бы вы рады выяснить, что есть только один Бог, и что все исходит от Него? Существование бесконечно просто, Марвин – клетки внутри клеток, сны внутри снов, от расплавленного перста всемогущего Бога до усика таракана, на нашей с вами частоте и на каждой из миллиарда последующих. Так все и продолжается, пока цепь не совершит свой оборот вокруг ядра протеичной [96] реальности, где обитает разум невероятной мощи… правда, стреноженный, запечатанный в персональный гравитационный колодец. Познание, увы, не цветет в этой безграничной трясине, космическом хранилище информации. Молния Небес низводится до вялых импульсов, что спирально расползаются наружу, ища удовлетворения осмотически и через посредников. Мы все – мешки с нервами и электролитами, хрупкие и слабые, и мы разлагаемся так быстро. В этом и есть цель, самый хитрый замысел. Наш опыт легко усваивается, чтобы служить биологическому императиву слепой, огромной губки. Вас радует такое откровение? Хотите еще?

В кольце зубьев пилы блеснул шип. Торнтон небрежно вдавил этот шип мне в череп, вогнал несколькими ударами резинового молотка. Он приблизил губы к моему уху. Дыхание этого чудовища отдавало медью.

– Пророки возвещают, что конец близок. Я прошепчу вам то, чего они не знают: мир кончился сегодня утром, пока вы спали, полузамерзший на склоне горы. Он кончился эоны назад, прежде чем ваш папаша впрыснул свой генетический материал в вашу мамашу. Он кончится завтра, как кончается каждый день, в то же время, на той же стадии. – Он начал крутить рукоятку.

Вслушиваясь в ритмичное жужжание металла о кость, я был благодарен, что мескалин заморозил мои нервные окончания. Торнтон делился, как клетка, делился раз за разом, пока не заполнил своими двойниками всю комнату. Пробковые шлемы, цилиндры, арктические куртки, хаки, деловые костюмы – каждый клон приодет для особого случая, каждый движим отдельным опытом, но все они улыбались с огромным удовольствием, крутя рукоятку, крутя рукоятку, крутя рукоятку. Их лица сползали – будто тесто вздувалось и лопалось. Под ним было что-то сырое, влажное и темное.

Я мельком увидел лицо будущего – и не смог постичь его формы. Кровь заливала глаза. Свирель рыдала, как сумасшедшая.

8

Мир гибнет каждый день.

Представьте меня, идущего по каменистому саду под низко склоненными ветвями цветущей сакуры. Я люблю камни, и здесь их так много, тяжелых, разбросанных повсюду; оливково-бородатых, вросших в жесткий дерн. Голос Бога отдается эхом, как из гигантского граммофонного рупора, но сходит он мягко со свинцовой пластинки неба, и это не Бог, это Торнтон направляет процесс, вгоняет мне в череп бурав, пока играет музыка. Ну и пусть – об этом ведь можно не думать, можно просто продолжать идти к насыпи вдали…

Никакого Торнтона, бурава, музыки; только Бог, сад и я. Где Бог? Везде, но особенно в земле, в темной, теплой земле, что открывается, как вход в пещеру на склоне холма. Бог зовет из холма голосами трущихся камней и журчащей воды.

Я иду к пещере. Падает изморось, застывшая между жжением и ледяным холодом – точно так же, как застыл некогда я. И это даже не настоящая изморось. Вихрь падающих образов, миллион осколков, отколотых от огромного седого зеркала. Вот я, и я, и я, миллион раз я, разбитый, тающий…

Я иду через Божий каменистый сад, топчу свои собственные воплощения…

* * *

На стене мерцали водянистые изображения. Домашнее кино с приглушенным звуком. Рваное, так как оператор все время поправлял кадр, чтобы заглянуть через плечо высокой фигуры, возившейся с третьим человеком в ужасном кресле – в кресле, где был я. Жертвой, впрочем, был не я – зеркало отражало ложный образ. И это было не совсем кино в строгом смысле; я не заметил ни камеры, ни отверстия проектора. Значит, опять глюки.

Лицо Тедди было заключено в конический шлем. Его ноги скребли по полу и гремели кандалами. Торнтон заслонял весь обзор, локоть ходил вверх-вниз с наработанной за годы легкостью фермерской женушки, сбивающей масло. Где-то кто-то приглушенно смеялся – колко, будто грыз грецкие орехи.

Изображение погасло, но приглушенные звуки продолжались.

Клаустрофобия душила меня. Я все еще был пристегнут к креслу, шлем сжимал мою бедную голову. Голову со свежепроделанной в ней дыркой. Правый глаз залила запекшаяся кровь, и он ничего не видел. Озноб сотрясал меня. Сколько времени прошло? Куда девались Фулчер и Торнтон? Показали ли они мне «Имаго», как обещали? Моя память отказывалась отвечать.

Когда ко мне вернулась способность соображать, страх усилился. Они испортили мою одежду, забрали вещи, пытали меня. Они убьют меня. Но не этого я боялся больше всего – меня пугало все то, что могло предшествовать моему убийству.

Стена засветилась новыми образами. Сперматозоиды извивались на ней, охочие до жизни и быстрые. Оса жалила тарантула раз за разом, вонзая жало все глубже – походило на противоестественное межвидовое совокупление. Мастифы набрасывались на бьющегося оленя, повисали на его рогах, как елочные игрушки. Огненные муравьи кишмя кишели на тыкве, наполовину зарытой в пустынную землю.

Фулчер проплыл сквозь дверь, за ним по пятам – Клинт. Я оставался неподвижным, пока Фулчер бегло осматривал меня; посветил ручным фонариком в мой здоровый глаз, проверил пульс. Он пробормотал что-то своему напарнику и начал отстегивать ремни. Клинт стоял в сторонке – возможно, страховал своего дружка на случай, если я вдруг, в полном согласии со своей агрессивной философией, захочу выяснить отношения. Но выглядел он при этом скучающим, рассеянным.

Я не шевелился, пока Фулчер не освободил

мои руки. Тут до меня дошло, что, кажется, мескалиновый приход меня отпустил – я больше не чувствовал себя