Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

похожий то ли на блеяние, то ли на лягушачье кваканье, только неимоверно громкое, словно внутри Сайги горланили миллион овец и миллион лягушек. Крик рогатого миротоптателя унесся в небеса и полетел дальше, так далеко, как не мог себе представить Степка, он пересек стратосферу, преодолел космическое пространство и достиг другой планеты, а может, и не одной. Сайга не столько кричал, сколько оплакивал, и Степка догадывался, о ком убивался гигант – об убитых сородичах, о сонмище застреленных, освежеванных, обезроженных сайгаков, о взрослых, о детенышах и о тех, кто еще не успел родиться.

На миг Степка потерял сознание, оглушенный криком гиганта. Окунулся в безмолвное небытие, а потом вынырнул оттуда и снова оказался на вершине трупной башни. Его Величество Сайга перестал кричать и склонил голову. Степка увидел перед собой огромный черный глаз, в котором отразились и сам мальчик, и трупы под его ногами, и забившаяся под лавку Капля.

– Кешириниз, – сказал Степка, прося прощения за все свои и за все чужие прегрешения.

– Кешириниз, кешириниз, кешириниз, – загудели голоса мертвецов под его ногами.

Хор мертвых кирпичиков, хор оживших трупов, хор исчезнувших казахов.

Глаз Сайги увлажнился, заблестел. Сайга моргнул, и огромная слеза, прозрачная и теплая, обрушилась на башню.

Степка не убивал сайгаков, но Степка был грешен. Он врал, завидовал, злился, боялся, грыз ногти, он резал червяков и давил жуков-пожарников, он украл у Шурки сотку с «Саб-Зиро», иногда он не говорил маме, что любит ее, когда она говорила, что любит его, он сбежал с сеновала и нарушил клятву, из-за чего исчез Казахстан. Грешен был Степка, но кристально чистая слеза Сайги, разрушившая шестиэтажную башню из трупов, смыла с него все грехи.

Когда Его Величество Сайга исчез, собачка по кличке Капля вылезла из-под лавки и спугнула ворону, севшую на чей-то труп с переломанными конечностями. Ворона перелетела на другой труп – подальше от собаки. Капля гавкнула еще несколько раз, но уже не на ворону, а выкликая Степку. Она обежала вокруг горы тел, но своего маленького хозяина так и не нашла. Капля присела, пописала и побежала прочь от трупов. Она бежала вприпрыжку по улице 60-летия Октября, а под хвостом у нее блестела капелька, в которой отражался новый разрушенный мир.

Хворь № 12. Оскар Мацерат. Во Мге

В графе диагноз стояло: «Алкаш ебаный», честно – не ожидал. Мой удивленный взгляд столкнулся с немигающим доктора Колупаева. Этак он мне мозг расколупает, уставился. Я еще раз перечитал заключение нарколога – там без изменений: «Алкаш ебаный». Обидно, что другие его записи сделаны врачебной нечитаемой вязью, зато диагноз будто инженер чертил.

– Вам все понятно? – спросил Колупаев.

– Эм… Знаете, не совсем. Вот это…

– Давайте, я для вас попонятнее сделаю. Давайте.

Доктор забрал медкарту, вытащил из стола линейку и маркер. Потом цветные карандаши. Не спеша оглядел их и выбрал кошмарно темно-красный, я бы такой не выбрал. Достал точилку, покрутил в ней карандаш – раз, два, три. Оглядел, прицокнул. Четыре. Доктор не торопился. Я успел разглядеть в окне собаку, та разомлела от солнца и безвольно валялась в летней траве.

Когда доктор вернул документ, диагноз преобразился. Колупаев выделил его ядовито-желтым. По линейке подчеркнул тремя бордовыми карандашными линиями. Поставил три восклицательных знака и ударение на «а». Еба́ный. Я так и читал. Над «алкаш» нарисовал бутылку и улыбающийся череп. Не хватало фейерверка и страусиных перьев.

– Так понятнее? – спросил.

– Не совсем. Все-таки вот эта фраза…

– Следующий! – заорал вдруг доктор. Я вздрогнул.

Ничего не оставалось, кроме как покинуть кабинет в растерянности.

* * *

Из-за приема у врача я пропустил прием утреннего пива, поэтому в «Сфинксе» взял сразу две кружки и торт.

И конечно, тут же запищала модным рингтоном «Нокия», и конечно, это была Жилина. Развила чувствительность необычайную, чтобы мучить меня, чтобы жилы тянуть. День говорящих фамилий сегодня, что нарколог, что бывшая жена.

– С дэ рэ, короче! – заявила она без разгона. – Как тебе мой подарок? Ходил? Попал?

– Твой нарколог просто душка.

– В смысле, душка? Ты ходил или нет? Знаешь, чего мне стоил этот прием? Колупаев – один из лучших специалистов в городе. Очереди по три месяца!

– Я так и понял.

– Тебе повезло, что мы с Колупаевым учились вместе, встречались еще на шестом курсе. Он только поэтому тебя принял.

– Теперь ясно.

– Что тебе ясно? Ты где? – прессовала Жилина.

– Фсф… Всфи… Да блин…

– Ты бухой, что ль, опять? Алё! День на улице!

– Попробуй сама – язык сломаешь. Я фсф…

– Ты фсф… И правда… В. С. Фин. Ксе?

– Да. Трезвый, как дурак. Торт ем.

– Колупаев что говорит?

– Проблем нет, все хорошо. Кажется, он до сих пор к тебе неравнодушен.

– Не выдумывай.

– Да я не выдумываю, ты красивая. Не понимаю, зачем в день рождения я туда поперся. Будто правда алкаш какой-то.

– А ты помнишь, что было на прошлый день рождения?

– Нет.

– Вот именно.

Так попрекает бывшая Жилина, несостоявшаяся Колупаева.

– Хочешь, приезжай завтра на дачу, дэ рэ отметишь, – предложила.

– На нашу?

– Нет, на нашу.

– С этим, что ль, твоим?

– Не без этого.

– Зачем?

– Будешь под контролем.

– Контролем? К твоему сведению, я вообще не пью. Ни капли.

Кружки скучали, потели конденсатом. Терпеливый торт не выпендривался, просто ждал.

– Тем более! Приезжай, и вместе будем не пить.

– Может, все-таки без этого, твоего? Зачем он с нами? Говорю ж: крепко завязал. Я как раньше теперь. Помнишь, как раньше?

– …

– Алло, ты там? Может, у нас снова срастется… Нельзя же вот так, резко, раз, и… Ты ж ребенка хотела, может, и ребенка…

– Что ты…

– Ребенка, а что, – перебил ее уверенно, пока не наговорила всякого.

– Совсем ты… Ладно, приезжай, посмотрим, как не пьешь. Только, знаешь, верится с трудом.

И отбилась.

Ну, Жилина! Захотелось обидеться и нажраться, чисто назло ей. Выдумала со своим этим алкаша, докторишку еще приплели, надо же. Вы еще, друзья, алкашей не видели. Вы не представляете, они какие!

Без колебаний я натыкал маленькими кнопочками «Нокии» Комарова и призвал с собой завтра на дачу, словно демона моей мести.

После дожевал торт, расплатился, официант забрал деньги и пустые кружки. Нет, ну не пропадать же добру. Тем более с завтрашнего дня я абсолютный трезвенник.

* * *

Комаров был человек удобный. Например, он удобно жил недалеко от нас со «Сфинксом» и от Московского вокзала. Еще он редко отказывался от моих предложений, так со школы повелось.

Из свежести и ясности утра я шагнул в сырость и сумерки комаровской парадной. Гулко поднялся, дернул дверь – открыто. Из двери, как говорится, пахну́ло. Зашел. В парадной было даже уютно.

А в квартире хоть не дыши. Сами стены ее прокисли, пропахли давно пьющим человеком. С осторожностью минера через куски и лужи я пробрался в комнату. Комарова обнаружил в углу, он задумчиво сидел там раскорякой. Рядом валялось кресло, из которого он выпал, как птенец из гнезда. Журнальный столик выстоял. На нем полторашка