Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

ядреного лимонада и наполовину пустая полторашка спирта. В тарелке бывшая еда – что-то с яйцами связанное. Без звука мерцал телевизор. Магнитофон хрипел голосом Хвостенко: «Внутри соба-а-аки жу-у-уть и мра-а-ак…» Жуть и мрак. Из-под полуоткрытых век Комарова белели глаза. Он с одинаковой вероятностью мог быть как жив, так и нет.

Умеют же люди отдыхать.

– Комаров, поднимайся! Комаров! Живой?

– Я сдох… Сдох, обоссался и не поднимусь.

«Внутри соба-а-аки пус-с-с-стота-а-а…» – зашептал загадочно Хвостенко, и я его выключил.

Спросил товарища:

– Ты что, всю ночь бухал?

– И утром… – Комаров потрогал левый висок, там что-то прилипло.

– Зачем утром? Мы же едем отмечать, Комаров!

– Я горюю…

– Случилось что-то?

– Жена… Умерла…

– Три года назад, Комаров! Под Рождество. А сейчас июнь.

– И?..

– Просто ты алкоголик, Комаров.

– На себя… посмотри…

– Да вы сговорились, что ль?

Я поднял и Комарова, и кресло, усадил одно в другое. Похмелил коктейлем: лимонад, спирт, смешивать, взбалывать, трясти, что угодно, только быстрее. Переодеться он смог уже сам.

– У тебя что с собой? – спросил Комаров.

Я достал из пакета ноль семь «Белой лошади».

– Вот. Только я не пью. Завязал. Это в подарок, чтобы не с пустыми, как говорится…

Комаров с недоверием почесал висок и смешал еще один коктейль: ополовиненную полторашку спирта он залил до краев лимонадом.

– Возьмем. На всякий…

* * *

Московский вокзал шумел мельтешащими людьми. Мы купили билеты в Невдубстрой, и не только потому, что название отражало состояние Комарова. От станции до садоводства полчаса ходьбы. И до Невы еще столько же – хорошее место. Было.

В электричке все сидячие заняли дачники и сочувствующие. Мы брели, выискивали. Наконец заметили всего две головы над спинками, подошли. Там между лавками лежала и дышала огромная собака. Она заняла весь пол. Все то пространство, где должны быть ноги шестерых пассажиров, подмяла под себя эта здоровенная собачатина. Не знал, что бывают такие. Другие пассажиры собаке не удивлялись, наверное, она часто тут ездила. Те двое, мужик и баба, положили ноги прямо на нее. Это или хозяева, или люди с ненужными ногами.

– Садитесь, – пригласили они.

– А ноги?

– На Бабулю ставьте. Она ничего.

– Бабуля?! – удивился я. – У собаки что, внуки?

– Какие внуки, разве не видите?! – Баба вперилась в меня. – Морда же детская. Бабуля – потому что добрая. Садитесь. А ваш приятель может даже сверху лечь. Хе-хе-хе! – закряхтела смехом.

Комаров всерьез задумался, не поехать ли в Невдубстрой, лежа на мягкой Бабуле. Не решился, сели.

На Шестом километре мужик показался мне знакомым. С широкими кустистыми бровями и баклажановым носом, в ворсистом пиджаке, фланелевой рубахе и почему-то галстуке, он был похож на Зелибобу из «Улицы Сезам».

На Сортировочной Комаров, почесывая задумчиво левый висок правой рукой, произнес:

– Вы знали, что железная дорога на самом деле стальная?

Он произнес это с такой грустью, что я сразу понял, о чем он, и прижал пакет с «Белой лошадью» к груди. Комаров сделал мне бровями дыг-дыг.

– Что? – Я отодвинулся на край. – Это в подарок!

– Там, – веско произнес Комаров, делая упор на «там», – такой подарок никто не оценит.

Я знал это и без него.

– Ну-у-у?!

Пришлось вытащить бутылку. Зелибоба радостно прихлопнул, а его Зелибаба тут же достала пластиковые стаканчики из сумки. От своего стаканчика я отказался вежливым жестом:

– Не пью.

На это даже собака повернула удивленную морду.

– Как же вы так, – с жалостью ко мне затянул мужик, – а за знакомство?..

Уста его – сладость, и весь он – любезность.

– Только если капельку.

До Рыбацкого доехала лишь половина «Лошади». Стало жалко беднягу.

– Наливайте уж обычную, – махнул я.

Мое решение было принято с воодушевлением.

Когда на Саперной от «Лошади» остались только рожки да ножки, Комаров достал ядреную полторашку.

– Это точно мне не надо! – запротестовал я. – Это дрянь какая-то. Это пойло. Это яд.

– Не ссы! – хлопнул по плечу Зелибоба. – От страха, как говорится, собаки появляются.

– Да не буду я! – закрутил головой.

Зелибоба не поверил, хмыкнул. Зелибаба не поверила, крякнула. Комаров не поверил, булькнул дрянью в стакан. Я сам себе не верил, если честно.

Станции перемешались в коктейль. Уже никто не понимал, Ивановская за окном или, может, Горы.

Вдруг собака зашевелилась под нами, как Рыба-кит, сбросила все ноги. Села.

– Молодец, Бабуленька! – похвалил мужик. – Пора, значит, нам выползать. Сорок пятый километр проехали.

Электричка замедлилась. Попутчики поднялись, стали собираться. Мы тоже поднялись, встали с ними в проходе, чтобы попрощаться. И тут Бабуля двинула к выходу. Все четверо, мы оказались на ее пути, обойти никакой возможности не было. Собака просто шла по узкому проходу и толкала нас в тамбур.

Электричка встала, открылись двери, и мохнатый поршень выдавил нас из вагона, как из шприца. Мга. Это была Мга.

* * *

Оказалось, что в Невдубстрой сегодня других электричек нет, а последняя обратно в Питер на 22:16. Времени много. Мы вышли с больного, облезлого вокзала на пустое асфальтированное место. Собака залаяла вдалеке, за ней другая, Бабуля лениво им ответила.

Возле заколоченного шашлычного ларька торчал стол. Мы встали вокруг него и продолжили пить. Я уже не понимал зачем. Я видел четырех лего-людей, чьи руки двигались только вверх и вниз, а кисти сгибались для одного – держать стакан. Эти люди были мы. Кто-то играл нами, и Мга сгущалась вокруг.

Вот напротив открывает рот Комаров, говорит, но я не понимаю. Может, пересказывает то, что на ухо нажужжал ему комариный нимб. Вот Комарова стошнило на себя. Вот Зелибоба шлепает Зелибабу по заднице, а та хохочет, довольная, и все поправляет в зеркальце лохматую неухоженность на голове. Вот Комаров снова говорит и говорит, и не перебить ни его, ни его запах.

Надо идти в Невдубстрой пешком, как Джонни Уокер.

Поздно идти.

Отрава закончилась, Зелибоба подмигнул и достал из внутренних карманов пиджака две чекушки. Господи, помилуй мя, бо сгину во Мге. Чекушка, чекушка, сколько мне осталось жить? И тишина – жуть.

Разлили и выпили.

Баба отошла на три шага и уселась посреди асфальтовой пустоты. Из-под задранной юбки, как луна из-за облака, заулыбалась нам барыня-жопа. Баба проливалась, оборачивалась и с хитрой улыбкой смотрела, смотрим ли мы.

Разлили и выпили.

Темнело, реальность отступала. К столику подошла местная рыжая собака и молча уселась рядом с Бабулей. Обе просительно посмотрели на меня, почему-то на меня, у меня же, кроме водки и тревоги, ничего. Чего? Предплечье укололо что-то твердое, острое, разглядел – шляпка гвоздя в столе.

– Эй! Уснул?

– Давай! Налито!

Мне? Дернулся и поцарапал руку. Длинная полоска на предплечье набухла темно-красным. Кожа не удержалась, разошлась. Капля крови скопилась на локте и упала в пыль. Собаки обрадовались. Бабуля лизнула царапину, но я отдернул. Почему темнеет, если ночи белые? Царапина продолжала раскрываться. Показались мышцы, кость, кожа сама сползала с руки, за ней мясо, мое личное мясо, и где же тогда кровь? Бабуля вскочила на задние лапы, передними уперлась в стол, стала хватать расползающиеся с руки мышцы, обхаживать своим коровьим