Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Да не бойся ты! Гля-а-а, Бабулю боится! – засмеялся Зилибоба. – Говорил же: она добрая, не укусит!

Больно не было. И с рукой все в порядке, рассмотрел: ни мяса, ни кости – только царапина. И Бабуля сидела спокойно. Ничего не произошло. Не было ничего.

Разлили и выпили.

Баба все смеялась, пока вдруг не принялась часто сглатывать. Задергалась, отошла на пару шагов, и ее стошнило. Тошнило долго, внутри что-то глухо урчало, из нее обильно хлестало, лицо раскраснелось. Когда казалось, что уже все, она начала задыхаться. И без того красное лицо налилось темной кровью, опухло, баба закряхтела, схватилась за горло. Я не знал, что делать, подошел и стал колотить по спине. Горло ее раздулось, потом щеки, и баба выплюнула комок слизи, он повис над асфальтом на какой-то кишке. Комок шевелился. У него были маленькие ручки, ножки, голова с половину тела. Зародыш, даже не младенец. Болтался, понятно, не на кишке, а на сизой глянцевой пуповине изо рта.

Стало страшно, очень. Я оглянулся на собутыльников, но они вели пьяный степенный мужской разговор, не отвлекались. Под столом сидели уже три местные собаки, откуда только взялись. Хотел окрикнуть Комарова, но только сухо захрипел, ни слова не выдавил, страшно.

Зелибаба тоже сказать ничего не могла, она жевала, перетирала зубами пуповину. Наконец у нее получилось, зародыш шмякнулся об асфальт и перестал шевелиться. Баба сплюнула, еще, еще, остатки сглотнула, подобрала синюшное тельце и протянула мне.

– Жилиной передай, ты ж ей обещал! – засмеялась она собственной шутке и положила это на стол возле меня. – А то ждет она, а ни тебя, ни ребеночка…

– Если позвоню, она поймет, что пью… Пусть лучше ждет…

– Забей, – махнула.

– Но откуда…

– Забей гвоздь, говорю, руку опять расцарапаешь!

Обломок белого кирпича лежал рядом со мной, а никакой не зародыш. Странно, все темнее и темнее вокруг. В самом деле, откуда ему тут взяться, зародышу? Я звонко ударил кирпичом по гвоздю. Шляпка все торчала. Я начинал злиться.

Разлили и выпили.

Ударил еще и еще.

– Жилин, хорош долбить! – Комаров чесал висок, тер левый глаз и еле языком шевелил.

Я присмотрелся – вместо комаров над ним кружили мухи. Муху не обманешь, это точно.

Ударил по гвоздю камнем.

– Да хорош!

Мухи встрепенулись, но снова облепили Комарова. Он все чесал висок, сильнее, яростнее, глубже, в кровь расчесал – потекла. Потянулось на грудь густое и темно-красное. Расковырял, что щепоть поместилась, медленно вытащил липкие пальцы из головы, равнодушно осмотрел. Чем осмотрел-то, глаза нет! В виске дыра, в глазнице дупло для мух, облепили, заползли и копошатся. А он все ковыряется и смотрит, ковыряется…

Пришлось зажмуриться, спрятаться за веками от этого кошмара. В темноте закружился и провалился куда-то, исчез, а когда вернулся – обычный Комаров тупо смотрел на меня. Все бутылки стояли пустые. Попутчики с собакой исчезли. Только мы и остались вдвоем.

Правой я ухватился за кирпич, как за якорь, левой принялся тереть глаза.

– Да не реви, Жилин! – по-своему воспринял Комаров. – Не попал на дачу, и ладно, больно надо. Зачем тебе? Чем здесь хуже?

– Жилина ждет.

– Тебя уже не ждет.

Кирпич будто сам ударил по гвоздю в столе. Бум!

– Да хорош!

– Я… Я брошу, и наладится… Я прощу ей ее, этого… Ребенка родим. Вот. – Я показал на осколок в руке.

– Ты алкаш ебаный. Ребенка…

Бам! Это я по гвоздю. Бам! Бам! Бам! Комаров закричал:

– Прекращай! Моя по-своему ушла, твоя – по-своему. И все. И вот твоя жизнь теперь. – Он обвел нас со столом рукой, отмахнувшись заодно от мух.

Не помогло. Жирная села на висок, я ударил по ней кирпичом. Комаров мешком свалился под столик.

Из головы быстро натекло темно-красным. Лежи теперь. Неожиданно Комаров застонал, я испугался и ударил в висок еще раз, но кирпич скользнул в глаз, даже ненадолго увяз в нем. Темно-то как, где ночи белые?

Я ждал, что морок уйдет, Комаров снова окажется за столом, но ничего не происходило. Это оказалось взаправду. Такая теперь реальность.

22:05 на часах, соображай быстрее. Схватил тело под мышки и поволок к станции. Хорошо, что никого. Ни одного мгычанина, или мгыча, или как их. Даже собаки разбежались. Тяжело. Темно.

22:14. Тело уложил на рельсы. Несчастный случай. Напился – упал. Не спас, не сумел. Шевелится или показалось?

22:15. Фары, вой, грохот близко, бежать, ноги не слушаются, заплетаются, упал, оглянулся… Это не электричка! Огромная собака, Бабуля! Несется, глаза горят, воет на бегу, как в замедленной съемке, слизнула Комарова – и в пасть, ты же добрая, я в сторону, схватила за руку, в клочья руку, затягивает, перемалывает и глотает в собачью темноту.

Эта Мга навсегда.

Тварь № 2. Алексей Искров, Герман Шендеров. Переулок Гнилых Зубов

Я проснулся резко. Показалось, что кто-то больнюче ущипнул за локоть.

Мне снилось, что я – бабочка. Парил над безбрежным ромашковым полем. Солнце застыло в зените, иногда налетали порывы ветра, но я легко встраивался в воздушный поток, позволяя ему нести меня ввысь.

Хороший сон.

За окном проскрежетал трамвай, ненадолго замолчал, подбирая пассажиров с остановки, затем весело звякнул и двинул дальше. Ковер прочертила косая полоска золотого света, перетекла на простыню, теплом нагрела руку. На кухне родители звенели посудой. Стрелки настенных часов показывали девять утра. Еще спать и спать. Суббота, каникулы, и в кровати так уютно…

Но меня ждали дела поважнее.

Шел июль. Первое число. Мой лучший друг пропал два дня назад.

Зевая, я сел в кровати, оглядел поднывающий локоть: от такого щипка синяк должен был остаться дай боже, но нет. Приснилось, значит. Но разве боль может сниться? Я помассировал руку и тоскливо поглядел на «Денди» и стопку оранжевых картриджей рядом. Родители забрали провода на все лето. «С такими годовыми оценками скажи спасибо, что на помойку не отнесли. Гуляй лучше, все глазам полезнее». Впрочем, после пропажи Лёши сидеть за приставкой все равно не хотелось.

Мягкий ворс ковра приятно пощекотал пятки. На стене висел его брат-близнец. «Глушит звуки от соседей», – объяснял папа, почему-то подхихикивая. Либо соседи были очень тихими, либо ковер и правда справлялся с задачей, но я их не слышал ни разу.

Я открыл шкаф, подпирающий антресолями потолок, посмотрел на внутреннюю сторону двери. Ее сплошь покрывали наклейки из жвачек: мотоциклы, машины, киногерои и мультяшки. В глазах защипало. Вот эти три, с кадрами из «Терминатора-2», мне отдал Лёша. Просто так. Сказал, что у него дубли. Наверняка врал, они же редкие…

Я утер слезы, быстро оделся, заправил кровать и отправился на кухню.

– Чего так рано вскочил? – крикнул папа из комнаты.

– Мы с Витькой и Янкой на речку собрались. Утром народу меньше.

– А, ну аккуратней там. И это… Не дуркуй, да?