Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Вместо этого матюкнулся. Громко. Смачно. Как матюкается папа, когда думает, что я его не слышу.

Янка заржала, Витька скривился.

– Пойдемте… – вздохнул я.

И мы пошли.

Показалась школа. На цветастой мозаике сбоку здания пионер стоял рядом с дедушкой Лениным. Вождь народов уверенно смотрел в счастливое будущее, а пионер не смотрел никуда – мозаика на его лице осыпалась.

Мир посерел разом. Я только моргнул, а синее небо без единого облачка потемнело, и холодный ветер с редкой моросью принес с собой вонь гнилых зубов.

– Что за?..

– Призрак, – синхронно ответили друзья.

– Чует нас, падла! – улыбнулась Янка.

Сравнение с Припятью вновь пришло на ум. Двери пятиэтажек были распахнуты настежь, за ними клубилась тьма, но чудилось, что, если долго всматриваться, она закипит и из нее обязательно кто-то выйдет, скажем, призрак стоматолога или мертвый, распухший бледный пацан. Он не будет весело щуриться, как на фото, больше нет, не получится у него – губы объели рыбы и рачки, а я почувствую стыд, ведь это я виноват, он знает это, женщина у фонтана знает, я знаю, все знают.

Я старался не обращать внимания на окружающие странности, например, на то, что ближайшая пятиэтажка слишком уж длинная, бесконечная, она тянется, наверное, на километры вперед. Вспоминал родителей: вот однажды я что-то сделал очень хорошо, не помню, что именно, может, четверть закрыл на пятерки, и папа сказал, я замечательный, самый лучший, он и не представляет, как справлялся бы без меня. Стало тепло и приятно, почти как в том сне, где я был бабочкой.

А сейчас холодно. Ветер пробирал насквозь, зубы стучали, ноги в сандалиях раскалывали ледяную корку на лужах. Ну, если я еще не подхватил простуду, то теперь точно подхвачу. Еще и эта вонь, от которой хотелось отплевываться.

Мы свернули за угол и мимо черных от грязи сугробов подошли к переулку.

И Янка сказала не своим, наверное от страха, хрипловатым голосом:

– Не дыши, пока не дойдешь до конца.

Но конца-края было не видать. Казалось, переулок Гнилых Зубов разросся и мог претендовать на звание проспекта или района. Девятиэтажка, в которой располагалась стоматология, раздалась в боках настолько, что буквально окружала нас со всех сторон, и непонятно было, где она начинается и заканчивается. Я помотал головой и сконцентрировался на цели: черный зев окна справа от заколоченной двери. Набрал воздуха, двинулся к ней.

Залезть внутрь оказалось несложно – не было ни решеток, ни оконных рам с битым стеклом, только подоконник. Напоследок я, будто прощаясь, посмотрел в небо – серо-рыжее, низкое, неприветливое, вспучившееся переплетением продолговатых облаков. На нос упала пахнущая ржавчиной капля.

Следом протиснулись друзья. Осматриваясь, я узнавал и не узнавал стоматологию. Сложно было поверить, что здесь лечили детей. Пол покрывал густой слой мусора: шприцы, битые бутылки, колючая проволока. На обшарпанных стенах шли вереницы надписей, не имеющие никакого отношения к медицине. Чаще всего повторялось слово «ссыкло». Мне снова стало очень стыдно. Если Лёша и правда находится здесь, надо его выручать, да поскорее.

– Куда дальше? – спросила Янка.

Я пожал плечами. Внутреннее чувство подсказало, что теперь нужно проверить левый коридор. Но раз есть «теперь», то было и «тогда»? А как это возможно?

– Пошли! – пихнул меня в спину Витек, и я, хрустя мусором под ногами, двинулся по левому коридору.

С каждым шагом я все больше утверждался в мысли, что передо мной никакая не стоматология. Иначе как объяснить все эти чаны, трубы и предупреждающие знаки? Чаще всего встречался знак с каплей, прожигающей руку. И, конечно же, череп с костями, красноречиво намекающий на то, что происходит с глупыми детьми, которые лезут куда не следует.

– Смотрите, тут какие-то капсулы. Может, Лёшу держат там? – предположил Витек, указывая на вереницу бочек в одном из кабинетов.

– Точняк! – поддержала Янка. – Наверняка их тут держат для опытов. Или на органы разбирают!

Действительно: кафель, медицинские приборы и врачебные кресла наводили на мысли о жуткой лаборатории, где детей обкалывают препаратами, капают кислотой им в глаза и заживо вырезают сначала почки, печень и селезенку, потом легкие и сердце, а под конец – мозг. Чтобы положить его в банку, воткнуть провода и изучать реакции. Или подключают к компьютерам, заставляя без сна и отдыха заниматься какой-нибудь чернохирургической бухгалтерией.

От этих мыслей стало не по себе. Почему нельзя взмахнуть крыльями и улететь в окошко, подальше от вони, от ржавых арматур, хрустящих под ногами шприцев – прочь, на поле ромашек…

– Потому что, кроме тебя, Лёше надеяться не на кого! – отрезала Янка.

Слова обожгли пощечиной. Я обернулся, чтобы переспросить, но подавился фразой. В конце коридора от особенно крупной мусорной кучи отделилась белесая тень. Вытянулась во весь рост, коснувшись макушкой низкого потолка, распласталась по стенам многочисленными конечностями, отрезая пути к отступлению. В искаженных, растянутых до абсолютного безобразия чертах едва угадывался единственный глаз, горящий яростью.

– Бежим! – скомандовал Витек.

Нужды в этом, впрочем, не было. Янка рванула первой, следом и мы. За спиной раздался нечеловеческий рев; нас окатила волна тяжелой, удушающей вони, и стоматолог – или то, во что он превратился, – подобно хищному насекомому бросился за нами. Под ногами хрустели битые бутылки, пыль летела в нос, а мимо проносились кабинеты, явно предназначенные не для лечения зубов: операционные столы, окровавленный кафель, диковинные устройства, ощетинившиеся зазубренными инструментами, железные шкафы с длинными выдвигающимися полками. Возможно, на одной из таких и лежит Лёша…

Я не допустил ошибки любого беглеца. Я не оглянулся. Оказывается, чтобы споткнуться, достаточно небольшого скола в бетоне. Я ухнул носом в пол и пропахал лицом добрых полметра. Слезящимися глазами проводил спины убегающих друзей. Кажется, я снова купил им жизнь по очень высокой цене.

Тварь приближалась, и невозможно было понять, бежит она по полу, стене или потолку, – лапы отталкивались одновременно от всех поверхностей, бросая искаженное, с торчащими наружу ребрами тулово вперед. На сгибах локтей свисали обрывки медицинского халата. Я полез в карман за перочинным ножом, но… нащупал пустоту. Я же брал его с собой сегодня, я помню! Или это было другое сегодня?

Заминка стоила мне драгоценной секунды, когда я еще мог подняться на ноги. На меня налетел стоматолог. Перекрученное, изломанное его тело напоминало каляку-маляку, обросшую бледной воспаленной кожей. Лицо растянулось по грудной клетке резиновой маской и ничем уже не походило на человеческое. Все это я разглядел за то мгновение, когда массивная туша навалилась сверху, прижала меня к металлическому полу длиннопалыми ладонями. Одна сомкнулась на шее, гортань хрустнула, крик захлебнулся в соленом кашле. Мелкие рудиментарные лапки под самой грудью с хлюпаньем отделились от