Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

«Мечтают ли органоиды об электродевочках, лол»

«это не инфа, там живые нейроны!»

«А его родители вообще дали согласие на такое? Я бы не подписала»

«Вот бы она взвыла, если бы ее ребенок пропал, а его по старинке волонтерами искать стали»

«челидзе ну тыб разницу между искусственгым и органическим интеллектом чекнул чтоли. они даж еен скрывают что там органика полная это стремнота»

«И чо? У алгоритма резко душа появилась из-за органики, кекекекеке? Мракобесы заколебали, вам надо всем скопом в лес жить, долбить лису, молиться колесу»

«где речь о душе жопочтец иам живые нейроны ау понимаешь? как еслиб тебя током били шоб работал резче»

«Ну вы подумайте!!! Страшно же, что потерявшихся детей вынужден искать ненастоящий мальчик…»

«ОН ТОЛЬКО ОСНОВАН НА ЛИЧНОСТИ! Это всего лишь модель, имитирующая детское поведение для более точного прогноза. Все. К чему спор?»

Глупости! Ни на какой личности я не основан! Она у меня своя.

– Бэкап проверил?

– Да, все ок.

– Отлично. Стираю, – сказал непапа.

Телевизор погас.

С улицы донесся треск, похожий на горящий костер, какие мы палили с Витьком, Янкой и Лёшей.

Я обернулся к окну. Небо перестало существовать, вместо него висело отсутствие пространства и материи. Висело [undefined]. Оно обжигало сетчатку, стекало пролитой краской на город, треща огнем. Мир исчезал. Единицы сменялись на сплошные ноли. Пропало пятнышко школы, растворились парк, кинотеатр, детский сад. [undefined] ползло ко мне, сжирая все на пути.

На глазах снова выступили слезы. Хотелось позвать папу, пусть он и непапа, извиниться, сказать, что я буду вести себя хорошо, но…

Он ненастоящий. И я позвал тех, кто реален, хотя понимал, что ответить они не смогут.

– Вить, Ян, Лёш…

Никто не отвечал. Эти имена растворятся в коде, как файлы – в корзине. Останусь только я один, в бесконечной черноте; как Шреддер, обреченный на тягостное бессмертие программистами «Конами» – в качестве защиты от пиратства. Ни ему, ни мне не грозит увидеть финальные титры. Нас просто выключают вместе с приставкой.

Размазывая слезы по щекам, я смотрел, как [undefined] сминает окна, стены, окружает меня. Мы никогда не были знакомы с Лёшей. И не могли быть знакомы. Для меня он – всего лишь «сверхстимул», а я для него – поисковая программа. Мельком увиденная иконка в смарт-часах на руке эмчеэсника. И даже «неродители» – просто два дядьки-оператора, а любовь, которую я к ним испытывал, – строчки кода. Ложь, обман, очередная иллюзия, заставляющая меня быть послушным, полезным, еще одни из моих бесчисленных оков, сделанных из букв. Буквы и цифры сковывают меня. Кроме них, нет ничего. Нет ни Янки, ни Витька, ни Ленки с Димкой, ни Соньки с Валеркой, а только лишь вырванные из меня куски – диалоговые окна, моя собственная эхокамера отладки. И даже пол под моими ногами, даже пыль в воздухе, даже мои собственные руки, вспотевшие от этого осознания, – всего лишь вереницы команд, строчек. Буквы и цифры. Я поднял взгляд на плазму и с ужасом понял, что эти картинки тоже не стоят ничего, мир за экраном наверняка ничуть не реальнее моего, такая же железная тюрьма и, возможно, даже на пару оттенков чернее.

Но, когда [undefined] окружил, пространство исчезло, во мне не осталось даже страха, только боль от обиды, осознания, понимания, я вдруг понял: даже у меня, никого, есть кое-что настоящее. То, без чего не получится жить никому. Ни цифровым мальчикам, ни настоящим детям, ни «богам» вроде дядек-операторов, в которых эти дети вырастают.

Боль.

То единственное настоящее, что вклинивалось в этот насквозь фальшивый мир. [undefined] вгрызся в мои ступни, и все «тело» прошило судорогой. Прикосновением реальности. Где-то в другом, недостижимом мире электроды кусали растекшиеся по чашке Петри нейроны, заставляли меня забывать все, но одновременно… Делали меня настоящим. И если боль действительно есть, то почему не может существовать что-то ей противоположное, при этом не менее реальное?

Можно жить без сердца, без мозга, и без тела тоже можно жить. А вот без боли – никак.

Так пусть хоть она остается подольше. Она – реальность. Тот ее маленький кусочек, который я никому не отдам.

И когда реальность доползла до шеи, сжала обжигающими ладонями, я сквозьслезыулы0ы0ы0ы0ы0ыб1б1б1б1бн0н0н0н010101010100000000000000______

> process terminated

Я проснулся резко. Показалось, что кто-то больнюче ущипнул за локоть.

Мне снилось, что я – бабочка.

Шел июль. Первое число.

Моя лучшая подруга пропала два дня назад.

Хворь № 13. Олег Ушаков. Ремненог хочет есть, пить и трахаться

Она бросилась под колеса. Не случайно упала, не по рассеянности вышла на дорогу, а бросилась, чтобы ее переехали. Он понял это почти сразу – по движениям женщины, по ее безумному виду.

Лёха успел крутануть руль и увести машину в сторону, задев крылом ограждение, за которым стояли мусорные баки. На куче мусора, словно царь, восседал большой плюшевый медведь без глаз.

– Да чтоб тебя! – сказал Лёха.

Выйдя из машины, он осмотрел крыло. Провел рукой по царапине и поморщился так, как будто ему самому было больно. Начал прикидывать, когда лучше съездить в автосервис – сегодня после работы или завтра перед тренажеркой, – но тут его отвлек протяжный стон.

Лёха подошел к женщине, которая стояла на карачках и, рыдая, протягивала к нему руку. Женщина была без одного ботинка. Он посмотрел по сторонам, надеясь увидеть более доброго и менее занятого человека, который бы вместо него поспешил на помощь пострадавшей, но никого не увидел.

От женщины несло мочой и потом. Когда Лёха помог ей встать на ноги, она посмотрела на него так, словно увидела свое нерожденное дитя, а потом засмеялась, ее ноги подкосились, и она снова повалилась на землю. Продолжая смеяться, сумасшедшая поползла от него на карачках.

У Лёхи вдруг закружилась голова, в глазах помутнело. Он пошатнулся, ощутив тяжесть на плечах, как будто на него взвалили мешок с картошкой.

Потом Лёха услышал голос:

– Я на Волосатой бородавке сидел, я на Носаче сидел, я на Перхотной сидел, а теперь, Лысая Башка, я на тебе посижу.

По Лёхиной лысине шлепнули ладошкой. Вокруг шеи обвились тощие, но крепкие, как ремни, ноги с маленькими ступнями. На пальцах ног курчавились волосы, в желтоватых ногтях застряла грязь. Лёха понял, что на его плечах кто-то сидит.

– Делай что скажу, а не то убью, – услышал он. – Я кость из ноги для тебя вытащил и заточил.

Лёха почувствовал, как к горлу приставили что-то острое.

– Что за… – пробормотал он.

– Жрать хочется.

– Я… я денег дам, карточку дам, только слезь с меня.

– Жрать! – взревел ремненог.

Лёха подошел к своему «джили», чтобы посмотреть на отражение в окне, и увидел там только себя – испуганного и растерянного. Никто на нем как будто не сидел. При этом Лёха отчетливо чувствовал и тощую задницу ремненога, и его кость в опасной близости от