Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

Один рассек мою футболку, а следующий – кожу. Взявшаяся не пойми откуда пила вгрызлась в грудную клетку; раздался омерзительный визг, нос щекотнула вонь паленой кости. С влажным хрустом теперь уже мои ребра разошлись в стороны, и я, неспособный оторвать взгляд, мог лишь наблюдать за анатомическим театром.

Средняя длина тонкого кишечника варьируется от четырех до одиннадцати метров, но у ребенка моего возраста – не более шести-семи метров. Все эти метры стоматолог выдернул из ложа брыжейки одним рывком. Без почек, выдранных из меня следом, можно прожить около трех суток, с гемодиализом – дольше. А вот без печени уже меньше суток – багровый сгусток с чмоканьем покинул мое тело. Крыльев у меня уже не было – возможно, стоматолог успел удалить их. Отпущенное мне время стремительно сокращалось: пальцы-ланцеты подбирались к аорте. Без кровотока минуты через три, самое большее через пять мозг получит необратимые повреждения, а уже через десять наступит биологическая смерть.

Странно, но боли почти не было. Даже утренний «щипок» казался больнее. А сейчас – легкая изжога, будто острого переел, в груди покалывает, как после марафона на физре. Но и это отступало. Видимо, когда боль совсем кончится, я и умру, ведь без нее жить нельзя. Без мозга еще, наверное, можно, а вот без боли никак.

Вдруг я услышал родителей.

Сознание оживилось разом, рвануло из черноты на голоса. Проснулась надежда, а вместе с ней – страх. Я умираю. Но папа рядом. Он сможет все. Защитить, обнять, сказать, что я замечательный.

– …опять одни галюны. «Черных хирургов» отрабатывает.

– А я говорил, что его при недостатке данных в тупик уводит.

– Попытка – не пытка. Хотя в его случае…

Родители хихикнули. Гадко. Зло. Непривычно.

Стоматолог уже вынул мне глаза, иначе я плакал бы. Па, ну скажи, что я замечательный. Если не можешь спасти, просто скажи это. И мне станет легче.

– Ладно, криворучка, пусти, я его мануально проведу.

– Рестартнуть?

– Да он щас сам…

– Так стрессует же! Нейроны погорят. Его бы на поляну минут на десять…

– Некогда! Ничё, ему полезно. Для обучения.

О чем они? Мне страшно, па. Уже не больно, но очень страшно. Скажи, что я замечательный.

Пожалуйста.

Не молчи.

Тишина сожрала меня.

Я проснулся резко. Показалось, что кто-то больнюче ущипнул за локоть.

Мне снилось, что я умер. Или не снилось.

Рядом пронзительно жужжало, словно работала бормашина. Ковер прочертила косая полоска грязно-серого света, перетекла на простыню, заляпала лицо и пропала. На кухне никто не звенел посудой. Стрелки настенных часов показывали девять утра. Все тело болело и жгло, как в крапиве повалялся. Увы, хуже. Я все помнил.

Шел июль. Первое число.

Мой лучший друг пропал два дня назад.

Я подскочил с кровати. На прикроватной тумбочке вибрировал смартфон. Это он жужжал бормашиной.

На экране горело: «Папа». Я опасливо взял трубку. Голос спросил:

– Ты же хочешь спасти Лёшу?

Несмотря ни на что – да, больше всего на свете.

– Тогда иди к стоматологии. Я помогу. Рестрикты снимаю, есть полный допуск в сеть, слегка снижаю детализацию, а то нафантазировал в подробностях ерунды и шугаешься сильно, даю к ней доступ, верти как хочешь. И… шапку надень, сынку. Чай, не июль месяц.

Папа сбросил вызов.

Колясочную в подъезде сверху донизу заполняли изгвазданные игрушки, сдувшиеся мячи, рюкзаки, покореженные велосипеды и прочий мусор. Дверь сломалась, и груда вываливалась на лестничную клетку. Пришлось перебираться через завалы, рискуя распороть себе ногу о торчащие спицы.

Во дворе меня никто не встретил – ни солнце, ни лето, ни друзья. Кругом звенящая пустота, серые пятиэтажки, ледяная морось, сыплющаяся с грязного неба. И вонь гнилых зубов. Она уже пробралась в мой двор. Времени оставалось все меньше.

Я бежал, прижимая к груди телефон.

В детсаду шестеро деревянных гномов окружили поваленного седьмого.

Кинотеатр обоями покрывали объявления о пропавших детях. Они карабкались под крышу и свисали оттуда грязной бахромой. Лица на фотографиях казались знакомыми. Родными. Я не помнил, где их видел, но знал: каждый из них был мне когда-то другом.

Рыба в парке раскололась на несколько частей, усеяв замусоренное дно фонтана.

Выскочил к школе. По глазам резануло такой болью, что я упал, закрыв лицо. Вместо левой части здания я успел увидеть огромную дыру, которая вела во что-то ослепительно никакое, непредставимое, непонятное, абсолютное ничто. Оно вгрызалось в мозг, ломало его изнутри, и я почти слышал, как лопаются синапсы в попытке осмыслить неосмысляемое…

Я боялся открыть глаза. Но страх никогда не увидеть Лёшу оказался сильнее. А еще я жаждал, чтобы папа снова назвал меня замечательным.

Хитро извернувшись так, чтобы [undefined] оказалась у меня за спиной, я поднялся на ноги и пошел, не оглядываясь.

Боль ворочалась за глазными яблоками, кромсала что-то в голове, но и придавала сил. Заставляла ускоряться. Идти сквозь сломанный, фрагментарный, никогда и не бывший цельным мир.

Под ногами хрустел черный лед. Морось и ветер усилились, били по лицу, все норовили сорвать с головы взятую по совету папы шапку, толкали в грудь вонью и холодом. Казалось, вот-вот упаду. На ум вдруг пришли слова: «Нет никого, [undefined], никогда». Вроде бы часть стихотворения, которое мы учили в школе. В ритме полузабытого стишка я шел мимо ободранных до голой геометрии пятиэтажек. Ни трещин на фасаде, ни голубиного дерьма на карнизах, только идеально гладкий материал без текстуры, прикидывающийся бетоном. Я старался не смотреть в их пустые окна, ведь мог поклясться: в каждом виднеется маленький силуэт того, кто раньше был мне другом. Утыкался взглядом в кусачую поземку, в обрывки объявлений, кричащих «Помогите найти!» и «Пропал…», и шел дальше, пока запах не стал невыносимым. Стоило поднять глаза, и передо мной выросла стоматология.

Здание исказилось. В него впивались переплетения ржавых коммуникаций, истекающих влагой, а в небо вздымались шпили фабричных труб. Между стыками стен, тут и там прорастали деревья: сосны, дубы, клены. Некоторые росли параллельно земле. Редкие окна заросли мутными стеклоблоками, а створки окон хлопали на ветру. Увидел я и проплешины [undefined], того жуткого отсутствия, от взгляда на которое болела голова.

Громадное здание не просто взяло меня в кольцо, а стало куполом, закрыло небо и просочилось мне под ноги бетонной крошкой и битым кафелем.

В центре чернел огромный зев, похожий на пасть старика с пеньками гнилых зубов. Пасть, сожравшая Лёшу.

Пробудился смартфон.

– Иди. Лёша там, – сказал папа.

– А Янка с Витьком?

– И они тоже.

Путей к отступлению не оставалось. Я двинул к переулку Гнилых Зубов. Вернее, в зев того, чем он оказался на самом деле. И вдруг запоздало понял, что не взял ни соли, ни железа, ни фонарика. Я был безоружен.

– Не нужны они тебе, – произнес голос в смартфоне.

И я поверил. Как я мог не верить папе?

Суеверно прошептал себе под нос:

– Не дыши, пока