Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

– Анжела Муравейник, – сказала она, протягивая длинную, почти прозрачную ладошку.

– Чего? Как-как? – не поверил Глеб.

– Анжела Муравейник, – повторила девочка, и Глеб увидел, что на ее зубах блестят брекеты.

– Глеб.

– Ну и отлично, Глеб. А то ты в машине знакомиться не захотел, я и настрадалась анонимом.

– Да я не…

– Понимаю, понимаю, – покачала головой Анжела Муравейник, и ее косички с колечками смешно заходили из стороны в сторону, как автомобильные дворники. – Несложно утратить дар речи, когда супермодель подсаживается.

Глеб внимательно на нее посмотрел, не понимая, шутит она или нет. Так и не разобрался: бесцветные глаза девочки оставались непроницаемыми, ни одна мышца на лице не дрогнула.

– Тем более ты же мой ЖЖ почитал. Сразу понял, что эта супермодель еще и не такая, как все, «особенная»… – Глеб не знал, что и ответить, а Анжела Муравейник внезапно сменила тему: – Слушай, а ты никогда не думал: что, если вампиры – да и некроманты тоже – живут совершенно спокойно среди людей тысячелетиями, просто никто их раньше не мог опознать?

– Ч-чего?

– Смотри: все, кто знал, помирают. Фотографий сперва вообще не существовало, потом их легко было избегать… Ну, а вот теперь сплошная цифра, нам тяжело придется. Морда – щелк! – и сразу в сто баз, в инет. Уверена, где-то к двадцать шестому году вычислят какого-нибудь вурдалака.

– «Нам» тяжело придется? «Нам»?! – переспросил, недоумевая, Глеб. – Ты вампиром-некромантом себя считаешь, что ли?

– Да ну, что за глупости.

Она сказала это настолько серьезно, что Глебу на мгновение стало жутковато. Он, конечно, не подумал, что Анжела Муравейник – некромант, но все это было как-то слишком. Уж очень странно развивался разговор, никогда он не вел такого с одноклассницами. Те обычно хихикали, выспрашивали что-то про друзей или сплетничали про подруг.

– Слушай, – вдруг спросила она, – а какой у тебя любимый фильм?

Глеб, еще не до конца пришедший в себя после прогона о некромантах, замялся.

– Дай помогу. «День студента»? – подбодрила его Анжела Муравейник. И добавила понимающе: – Чудесное кино про группу курской молодежи, решившей с огоньком отметить Татьянин день…

Глеб покраснел. Нет, ну как она догадалась?! Это, конечно, был не самый любимый его фильм, но, вероятно, самый просматриваемый (хотя и короткими фрагментами). Глеб жутко завидовал парням, попавшим на эту вечеринку, и представлял свои будущие студенческие годы плюс-минус такими же.

– Вообще нет, – буркнул он. – А у тебя вроде эти… – Глеб припомнил, что видел в ее ЖЖ. – Как там… «Шоссе в никуда» и «Твин Пикс»?

– Ого, а ты смотрел?! – Впервые в бесцветных глазах Анжелы Муравейник загорелось что-то похожее на интерес.

– Да уж приходилось, – пожал плечами Глеб. – Совы не то, чем кажутся.

– Молодё-о-ожь! – донесся мамин крик. – Ужинать!

Глеб резко вскочил с шезлонга; перед глазами потемнело – видимо, сказался недавний муторный сон, – но тут же отпустило. И через мгновение он уже мчался вверх по лестнице. Почему-то ему очень хотелось обогнать эту странную Анжелу и что-нибудь – Глеб сам не понимал, что именно, – ей тем самым доказать.

– Подружились? – спросила мама, разливая по тарелкам окрошку.

Они сидели за большим деревянным столом под раскидистой яблоней. Дымились шампуры с шашлыками, и вкусно пахло запеченной картошкой.

– Да мы там просто с Анжелкой у озера…

– С какой еще Анжелкой?

Глеб перевел взгляд на новую знакомую – она сидела совершенно спокойная и серьезная.

– Ну, мам… С ней – с Анжелой Муравейник… – начал он, указывая на девочку рукой.

Папа выронил ложку – окрошка брызнула, как после взрыва квасной мины, – и захохотал. Мама тоже рассмеялась.

– Муравейник… Муравейник! – На глазах у нее проступили слезы.

– Глеб, я же Майя, – сказала девочка и поправила колечко на косичке. – Ты, наверное, не расслышал. Извини, у меня голос неприятный и дикция плохая…

«Вот же гадина, – с каким-то даже восхищением подумал Глеб. – Отомстила все-таки. А надо было в машине знакомиться. Воткнул, блин, наушники, а теперь как дурак».

– Глебушка, это ты, наверное, про торт думал, и вот… – смеялась мама.

Глеб опять поморщился, болезненно восприняв слова про торт как намек на его полноту.

«Завтра с утра пойду бегать», – поклялся он себе.

Но бегать с утра он так и не пошел, а отправился вместе с Анжелой Муравейник – то есть с Майей – исследовать дачный поселок.

Глеб потихоньку привыкал к ее странным шуткам, к чудно́й манере внезапно менять тему разговора и высказываться о запредельных вещах. Только не мог никак научиться определять, когда она с ним по-серьезному, а когда… Нет, у Глеба даже не получалось придумать, каким словом это назвать. Майя не стебалась и не прикалывалась, она как будто устраивала ему саркастический взлом мозга. Проводила логические диверсии с самым серьезным в мире лицом.

Например, она спрашивала его:

– Глеб, ты же взрослый человек, да?

– Само собой, – отвечал он уверенно.

– Слушай, а как ты думаешь, когда наступает момент, что человек из бесформенного малыша в смешных шортах и со стрижкой под горшок становится стабильно выглядящей личностью? Приобретает законченную форму. – Глеб озадаченно пожимал плечами, а Майя продолжала: – Я сколько ни слежу, никак не могу поймать. Вот есть дети – они еще сырой, ну, не готовый человеческий продукт. А вот взрослые, родители, учителя – они готовый. Когда происходит застывание?

– Может, когда паспорт дают? – предполагал Глеб, чувствуя, что идет прямиком в ловушку.

Майя отходила на пару шажков, оценивала его с ног до головы и спрашивала:

– То есть ты уже итоговая версия человека? Паспорт-то у тебя есть?

– Да… есть. Ну… да, типа готовая.

– И через двадцать лет ты будешь выглядеть примерно так же, как сейчас?

– Не, я буду выше, конечно. Бороду, может, отпущу, как батя. Раскачаюсь. – Глеб говорил и сам чувствовал себя неловко. Ну блин, чего он такое несет-то? У него ж вместо усов пока только жалкий пушок пробивается. – Блин, Майка, зачем ты это спрашиваешь?!

Майя в ответ пожимала плечами, а Глеб потом долго мусолил в голове: имеет ли он право считать себя взрослым, если еще так далек от финальной формы? Спрашивал себя: можно ли называть карамелью не застывший сахарный сироп? Думал: что, если бы так, как он, Глеб, вел себя герой книги? Если бы воткнул наушники и не помогал грузить сумки? Посчитал бы читатель Глеб этого героя законченным, сформировавшимся взрослым?.. От этих мыслей начинала болеть голова и Глебу делалось неловко.

А Майя, уже как будто совершенно забыв об этом разговоре, вдруг принималась рассказывать новую невероятную вещь, шутить с непроницаемым лицом, подталкивать Глеба к дикому выводу или, наоборот, разрушать все то, что он знал и во что верил.

На третий день знакомства она начала ему нравиться.

На восьмой – когда приехала бухгалтерша Татьяна – Глеб понял, что и со своей матерью Майя ведет себя точно так же. Устраивает бесконечную словесную игру